Каждому своё
Шрифт:
– Побежал-таки, окаянный! В клетку бы его...
После бегства Наполеона русские мужики еще долго снашивали мундиры "ворчунов" с галунами. Детишки играли султанами с киверов. Даже в начале XX века на зипунах крестьян видели пуговицы с номерами дивизий "Великой армии" Наполеона. Из сабель кавалерии Мюрата получались отличные кухонные ножи или косы для полевых работ. Сельские кузнецы перековывали медные кирасы в большущие сковороды для жарения яичницы... В деревне ничто даром не пропадало!
* * *
Осень была теплая, благодатная, и никто из французов не хотел верить в русские морозы. "Здесь как в Фонтенбло", - говорили они, радуясь. Стужа в этом году началась
Под Оршей, пока донцы графа Платова насмерть бились с Даву, император сжигал свои бумаги, велел бросать в пламя костров и знамена. При нем была доза яда, чтобы отправиться на тот свет сразу, если казаки схватят его за шкирку. Одет он был в богатые шубы, ни холода, ни голода не терпел, а окошки кареты занавесил, чтобы не видеть, как истребляются остатки его былого величия. Он мечтал о воздушном шаре, который унес бы его из России.
– Коленкур, - сказал он, - положение сейчас таково, что я могу внушать почтение Европе только из залов Тю-ильри. О моем отъезде никто не должен знать. Я буду называться фон Ренсвалем, бывшим секретарем маркиза... Коленкура!
Дипломат понял: Наполеон желает опередить в Париже известия о гибели "Великой армии". Он отмолчался.
– Вы поедете со мною, и думаю, что нам в дороге не будет скучно. Армия доберется до Вильно, там пополнит запасы и преградит русским ордам дорогу в Европу...
Император тайно покинул армию в Сморгони, вослед ему неслись проклятья ветеранов: "Он бросает нас с Мюратом, как в Египте бросил с Клебером..." Коленкур был удивлен: Наполеона в дороге терзала лишь одна мысль - как бы его не поймали, как бы проскочить до Парижа неузнанным. Даже в Вильно не знали о проезде императора. Он завтракал в предместном трактире, долго рассказывая дурацкие анекдоты, над которыми сам и смеялся. За это время на улице кучер замерз. Что за беда? Покойника спихнули с облучка наземь, его место занял другой. Проскочив на большой скорости Варшаву и Пруссию, император задержался в Бунцлау для ремонта саней. На постоялом дворе он накупил вороха дешевых стеклянных побрякушек для своей Марии-Луизы и сказал, что молодых женщин иногда следует баловать... Впрочем, половину этого барахла он тут же подарил Коленкуру:
– Может, я еще разрешу вам жениться на мадам Казини, хотя не вижу проку от разведенной женщины...
17 декабря 1812 года, когда часы над Францией готовились отбить полночь, император подъехал к Тюильри, где его никто не ждал. Швейцар с фонарем в руке не узнал ни великого императора, ни его спутника. Коленкур с трудом уговорил открыть им двери... За день до их возвращения газета "Монитер" опубликовала бюллетень No 29, в котором Наполеон возвещал о победах над Россией, о том, что его подвели лошади, ему мешали морозы. Наполеон вызвал к себе министра военных снабжений графа Лакюэ де Сессака, потребовал:
– МУЖЧИН И ЛОШАДЕЙ! Через три месяца я должен иметь новую армию в полмиллиона человек. Вы читали мой бюллетень? Кажется, вы оказались правы, когда в подвалах Тюильри пытались предостеречь
меня. Но я был ослеплен фортуной, мне ведь всегда так везло... мне так везло! Весною начнем все сначала. Моя армия остается в Вильно, и я, поверьте никогда не чувствовал себя так хорошо, как сейчас...* * *
Орлов-Денисов последним оставил Вильно и первым ворвался на эти промерзлые улицы. Казаки хотели рубить справа налево, но, осмотревшись, поняли: рубить уже некого. Город был свалкою мертвецов, полуживые еще ползали по снегу, на кострах обугливались трупы замерзших, громоздились штабеля умерших, а в домах, занятых под госпитали, разбитые окна были заделаны ампутированными конечностями.
– Вот это мармелад!– сказали казаки...
Орлов-Денисов проскакал через город, на окраине его, в низине Понари, выводящей дорогу в горы, раскинулся целый табор отступающих французов; лошади не могли преодолеть крутизны, скользили, падали, умирали, их пристреливали; обратно в низину скатывались с горы пушки, давя несчастных, громыхали тяжелые фургоны с добром, раздавливая упавших, и граф Орлов-Денисов крикнул на батареи:
– Чего разинулись, мать-растак? Бей в эту ярмарку - никогда не промахнешься, зато Георгия заработаешь...
Понари стали второю Березиной. Дорога в гору буквально была выстлана золотом из разбитых фургонов Наполеона и его маршалов, драгоценные кружева лежали пышными грудами (здесь же, по уверению самих французов, они потеряли массивный золотой крест с колокольни московского собора). 30 ноября Михаила Илларионович Голенищев-Кутузов, князь Смоленский, въехал в Вильно, потрясенный увиденным.
– Господи, да что же это такое?– говорил старик, всплескивая руками.– Ведь я тут губернаторствовал... чистенький городочек был. Матерь моя, пресвятая богородица...
Пленных заставили убирать трупы. Крючьями цепляя покойников, они просто шалели от удивления: из отрепьев так и сыпались часы, бриллианты, слитки золота, жемчуга. По ночам казаки тайком от начальства примеряли на себя мундиры королей и маршалов, они хлестали пикантное кловужо из фургонов Наполеона, отрыгивали благородным шамбертеном:
– Вкуснота! И в нос шибает. А дух не тот...
В декабре Александр приехал в Вильно, где его встречал Кутузов; через лорнетку разглядывая павших французских лошадей, император удивлялся отсутствию хвостов:
– Михаила Ларионыч, отчего они англизированы?
– Энглизированы - да, только на русский манер. С голоду они, бедные, хвосты одна другой обгрызали...
Был устроен парад, Кутузов обратился к войскам:
– Сотоварищи мои! Я счастлив, предводительствуя вами, русскими, а вы должны гордиться именем русских, ибо сие имя было, есть и будет знаменем победы!
Яркие лампионы над виленским замком высветляли слова: СПАСИТЕЛЮ ОТЕЧЕСТВА, - они относились к Кутузову, и Александр (хотя он и не любил старика) на обеде провозгласил:
– Вы спаситель не только России, но и всей Европы,., 25 декабря 1812 года торжественным манифестом - по всем городам и весям России - было всенародно объявлено, что Отечественная война завершилась победой. Но за войной Отечественной неизбежно следовала другая. "Без нас Европе не быть свободной, - рассуждали тогда офицеры.– Наполеон опять наберет мужиков и лошадей, даст пинка королям всяким, и начнется бойня сначала".– "Не совершаем ли мы непоправимой ошибки, - возражали иные.– Наполеон по башке получил и больше на Русь не сунется. Так не лучше ли нам, русским, иметь в Европе одного ласкового льва с остриженными когтями, нежели свору голодных и злобных шакалов?.."