Чтение онлайн

После того, как матросы обрадовали своих собратьев по несчастью, я распорядился выдать завтрак всем. Мусад Арнаутриомами набил трюм до отказа, купив почти полторы сотни рабов: больше половины — дети, десятка четыре девушек и молодых женщин, остальные — молодые мужчины. Из кладовой на баке достали зачерствевшие лепешки и вяленую рыбу, разделили их на порции, после чего опустили в трюм вместе с двумя бурдюками с пресной водой. Я разрешил снять все лючины, чтобы внутрь задувало получше.

После завтрака народ потянулся на свежий воздух. Через час наверху находилось человек двадцать пять взрослых и с десяток мальчишек. Возвращаться в трюм никто не хотел. Поднялась наверх

и моя симпатия. Она, встав на палубе так, чтобы никто не закрывал ее от меня, всем своим видом давала понять, что никак не вспомнит, благодаря кому оказалась на борту тартаны. Ей явно не давала покоя порванная рубаха. Женщина, в отличие от мужчины, предпочтет попасть в нелепую и даже смешную ситуацию, чем оказаться плохо одетой.

Я спустился с полуюта, подошел к ней. Грязного подтека на щеке девушки уже не было.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Оксана, — ответила она, улыбнувшись радостно, как будто случилось именно то, о чем долго мечтала.

Я назвал свое имя.

— Не хочешь переодеться? — предложил я. — В каюте бывшего судовладельца есть кое-какие вещи.

— Хочу, — сразу согласилась она.

Оксана выбрала красную шелковую рубаху, почти не ношеную. Сказать, что рубаха Мусада Арнаутриомами была ей велика — ничего не сказать. В каждую могли влезть три, а то и четыре девушки такой комплекции, как Оксана.

— Ее бы подшить, — предположила девушка.

Иголку нашли в кладовой на баке. Большую, изогнутую, бронзовую, для ремонта парусов. Была там и толстая просмоленная нить, но Оксана сказала, что нитки из обрезков надергает. Я оставил ее рукодельничать в каюте, а сам пошел на палубу, чтобы положить тартану на новый курс.

Вдоль бортов установили съемные скамьи для гребцов. Мальчику постарше вручили барабан на подставке и колотушку, чтобы задавал ритм, а шестнадцать молодых мужчин взялись за весла. Грести казаки умели. К тому же, они понимали, что каждый гребок приближает их к дому.

Я вернулся на полуют, устроился в кресле Мусада Арнаутриомами. Уже привык, что колени оказываются почти на уровне головы. Я повернул кресло так, чтобы видеть рулевого, и начал расспрашивать его о политической ситуации в данном регионе и окружающих землях и о казаках. Я не собирался надолго задерживаться в этих краях, но не помешало бы добыть стартовый капитал для налаживания жизни в другом месте. Петро Подкова объяснил, что продать тартану вряд ли получится. Казакам она ни к чему, предпочитают большие лодки-чайки, но наверняка найдутся желающие сплавать на тартане к татарам или туркам за добычей.

— Кликнешь охотников — и плыви с ними, куда пожелаешь. В Сечи всегда много народа без дела и денег сидит. Хоть к черту за пазуху полезут, лишь бы разбогатеть, — рассказал он, а потом и сам спросил: — А ты из какой страны и какой веры будешь, боярин? Ты вроде не лях (поляк) и не московит (русский), а по-нашему говорить умеешь.

То, что меня называли боярином, стало основой моей легенды на нынешнюю жизнь:

— Православный я. Мой дед был боярином у царя Ивана Грозного. Сбежал от его гнева к ляхам, а потом перебрался дальше на запад, в Голландию. Там я и вырос, выучился на капитана. На корабле моем пороховой погреб взорвался, я один спасся. Меня подобрал в море хозяин этого корабля, собирался отпустить за выкуп в Стамбуле, а я решил деньги сэкономить.

— И правильно сделал! — похвалил Петро Подкова. — А то бы мы в неволе так и остались!

Да уж, ничего приятного им не светило. В лучшем случае стали бы гребцами на галерах, а в худшем — кастрированными евнухами. Хотя у них могло быть другое мнение о том, что лучше. В любом случае,

со свободой они распрощались бы надолго, если не навсегда.

Подвешенная к подволоку масляная лампа дает желтоватый тусклый свет, который, из-за легкой качки словно перекатывается аморфным телом с боку на бок по каюте, заполняя собой то одну ее часть, то другую. Где-то под палубой поскрипывает деревянная деталь, но кажется, что это свет жалуется на маету. Этот скрип удерживает меня на грани полусна. И еще мысли. Не то, чтобы неприятные, скорее, нудные. Опять начинать сначала, опять заботиться не только о себе…

Оксана лежит на правом боку слева от меня. Ее левая рука на моей груди. Время от времени пальцы сживаются плавно, словно преодолевая сопротивление резинового мячика, и также медленно разжимаются. Наверное, снится что-то неприятное. Я легонько сжимаю ее пальцы, успокаивая. Оксана вздрагивает и просыпается. Заспанное лицо напрягается от испуга, становится резче, жестче, некрасивее. Затем вмиг расслабляется, бледные губы приоткрываются в виноватой улыбке, будто это она разбудила меня, а не наоборот.

— Почему не спишь? — спрашивает Оксана.

— Думаю, как добраться до Сечи, как потом жить, — отвечаю я.

— У моей сестры поселимся, у нее дом большой, а потом свой построим, — предлагает Оксана.

В том, что турки нас не захватят, она не сомневается.

— А где твоя сестра живет? — интересуюсь я.

— В селе Царичанка, вотчине князя Вишневецкого. Это где-то выше порогов, на речке Орель, которая с татарской стороны впадает в Днепр. Муж у нее купец, возит товары черкасам в Сечь. На обратном пути закупал у нас шкуры, шерсть, пеньку, воск. Настя ему приглянулась, посватался. Отец не хотел родниться с купцом, но мама его уговорила, — рассказывает Оксана, после чего начинает шмыгать носом.

Отец, мать и два брата погибли во время налета татар. Никто не ждал, что они придут ранней весной. Обычно нападали или зимой, когда реки льдом скованны, или с конца весны, когда вода в реках спадет и молодая трава покроет степь, и до осенних дождей, а тут нагрянули в самую распутицу. В итоге от хутора на два десятка домов осталось пепелище. Мужчин, стариков и старух перебили, а молодых женщин, девушек и детей угнали в Крым, где продали перекупщикам.

— Не уживусь под ляхами, — высказываю я предположение.

— Зять Мыкола говорит, что православных притесняют, конечно, но не сильно. Богатых и вовсе не трогают, — сообщает она.

— Так он богатый? — спрашиваю я.

— Не очень! — хихикнув, признается Оксана. — Отец говорил, что за один поход больше привозит, чем Мыкола Черединский за пять лет наторговывает. На что мама говорила, что зять на чужбине не погибнет

— А там, где вы жили, ляхи тоже правили? — спрашиваю я, чтобы отвлечь ее от воспоминаний о погибших родителях.

— Нет, мы сами по себе жили, никто нам не указ был. Отец потому там и поселился, что не хотел ни перед кем шею гнуть, — говорит она.

— Это далеко от Сечи? — задаю я вопрос.

— Выше Сечи, на левом, татарском берегу Днепра. На лодке от нас до Сечи за полдня добирались, даже быстрее, а обратно — за день, смотря, как гребли, — отвечает она.

— Вот я и думаю, где бы поселиться. На татарском берегу слишком беспокойно, — говорю я. — А на правом как?

— На турецком, говорят, раньше ляхи донимали, но если поближе к Сечи, то там спокойнее, — рассказывает Оксана.

— Может быть, на правом поселимся, — предполагаю я. — Поживем, пока денег не накопим, а потом переберемся на запад, к франкам.