Казачьи сказки
Шрифт:
Свистнул своего боевого коня. Вскочил на него одним махом. Видит, у старухи слезы льются.
– Ты что, мать, закручинилась, слезы льешь? Може, чем подсобить?
А та в ответ:
– Мне от этой жизни ничего не надо. Всем я довольна. А слезы от старости сами льются.
– Ну, тогда, – говорит Петр, – прощевай. Не поминай лихом.
– Прощевай, – говорит Аксинья. И рукой ему махнула, поезжай, мол, с Богом, не до тебя тут.
И поехал казак в одну сторону, а старуха пошла в другую.
Своенравная жена
Жил-был казак по имени Игнат. Сам из себя видный. Здоровенный
– Люба она мне, и все. Если не посватаете, совсем не женюсь.
Делать нечего, если такая любовь. Кто ж устоит. Поженили их. День живут молодые, два, песни поют. На третий спор у них вышел. Жена-то хоть с виду незавидная, характер до чего ж вздорный имела. Игнат ей слово, она ему два. Он ей два, она десять в ответ. Скажет он, к примеру: «Свари щец». Так она кашу сварит. Он ей: «Хочу блинов с каймаком». А она щей наварит.
И пошла у них жизнь. Пупырыть на пупырыть. Не жизнь – мученье. «Ну ничего, – думает Игнат, – ты настырная, а я тебя настырней».
Вот и показывают друг перед дружкой свою дуроту. Как заведутся, бывало, он ей – брито, она ему – стрижено. Только в песне и сходились. Бывало, как заиграют, вся станица слушает. Это, мол, у Игната во дворе так заливаются. Пошли они как-то в соседний хутор к свояку в гости. Оделись празднично. По дороге опять стали спорить да ругаться. Он ей – брито, она ему – стрижено. Речку надо было перейти. А мосточек жидковат. Гляди, вот-вот развалится. Игнат перешел через мосток первым. И с того берега ей кричит:
– Смотри, на мостке не трясись. Неровен час развалится, в речку угодишь.
А жена как до середины моста дошла – и ну раскачиваться да прядать. Мост и развалился. Жена камнем на дно. Игнат в чем был за ней сиганул. Течение быстрое, относит. Нырял, нырял, все без толку. Вылез на берег, кручинится. И пошел к тому месту, где происшествие случилось. Идет и говорит в сердцах:
– Говорил я тебе, дура, брито – значит, брито.
Слышит, а из-за кустов ему в ответ:
– Говорила я тебе – стрижено.
Глядь, а жена его жива-здорова у кустов стоит, подол отжимает. Невдомек было Игнату, что его жена против течения выплывет. Разозлился казак, аж затрясся весь.
– Ах ты, такая-сякая! Чтоб ты пропала!
Смотрит: нет жены. Куда девалась? Походил-походил вокруг да около, под каждый кустик заглянул. Нет жены, пропала. Горевать не стал. На сердце столько уж накипело. Не горюется. Пошел казак домой. Соседям говорит:
– Пропала жена. Нету. Может, утонула, а може, сквозь землю провалилась. Не знаю.
День прошел, другой. Совестно стало казаку. Как-никак, а все ж жена. Оседлал лошадь. Приехал к тому месту, где с его женой такие чудеса произошли. Видит: на том месте, где жена стояла, деревце выросло. Приклонился он к нему. Загоревал.
– Говорил я тебе, брито – значит, брито, не послушалась.
А дерево ему в ответ жениным голосом:
– Говорила я тебе, что стрижено, значит, стрижено.
Схватил казак в сердцах деревце, как травиночку, из земли выдернул с
корнем, бросил. И поехал домой. И не заметил, как его лошадь пару листочков с деревца прихватила. Дома расседлал лошадь. И говорит:– В кого она у меня такая своенравная уродилась. Говорил же я ей, так нет.
А лошадь ему жениным голосом:
– Стр-р-рижено.
У казака от этого слова земля кругом пошла. Отдышался немного. Взял лошадь за узду и в табун отвел. Пастухам наказал, чтоб глаз с нее не спускали.
– Я, – говорит, – пока пешки похожу.
На следующий день табунщик шкуру лошади казаку приносит.
– Вот, возьми, – говорит, – С яру твоя лошадь сиганула. Не досмотрели.
И ждет, когда Игнат ругаться начнет. А Игнат шкуру принял, слова в укор не уронил. Только облегченно вздохнул. Зашел в курень, бросил шкуру на пол и прилег отдохнуть. Ну, думает, все, конец потехе. По-моему вышло. Если брито – это не стрижено. А шкура ему вдруг жениным голосом:
– А стрижено – это не брито.
Вскочил Игнат как ошпаренный.
– Все равно, – кричит, – я тебя доконаю. Потому что ты у меня, как кость, поперек горла стоишь.
А шкура заладила:
– Стрижено! Стрижено! Стрижено!
Схватил Игнат шкуру, в печку сунул. Огонь раздул. Соломки подбросил. Запылала шкура. В один миг сгорела. Ночью заснул Игнат мертвецким сном. Сквозь сон слышит: кто-то шепчет ему: «Стрижено, стрижено». Думает, чудится ему. Однако сон как рукой сняло. Прислушался. А из печки голос женин шепчет:
– Стрижено…
Догадался Игнат. Зола ему такие поганые слова нашептывает. Смутило казака. Вскочил. Золу из печки выгреб. Печку по кирпичику разметал да за базы выбросил. Взял Игнат мешок с золой. Вышел на улицу. Рассветать начало. Куда бы, думает, эту поганую золу выбросить? Ходил-ходил. Яму нашел. Бросил туда камень. Дна нету. Самое-то то, думает. Отсюда тебе, дорогая женушка, никак меня не достать. И бросил туда мешок. Как камень с души снял.
Домой вернулся довольный. Отоспался. Отъелся. Вроде бы жизнью довольным надо быть. Так нет, какая-то на сердце маета. Сник казак. Телом опал. Усы отвисли. «Промашка у меня в этой жизни вышла, – думает. – Пойду в яму сам брошусь. Все равно без нее не житье».
Подошел к яме. Пригорюнился.
– Соловушка, – говорит, – ты моя певучая, не слыхать мне более твово голосочка.
Только было собрался, слышит – гул в яме стоит. Крики. То ли кто плачет, то ли кричит не своим голосом. Выскакивает из ямы черт. Шерсть клочьями, хвост поджат. Плачет, слезы размазывает.
– Забери свою жену, – говорит. – Нет нам житья в нашей преисподней. Ад кромешный. Мы тебе впридачу золота дадим. Сколько хочешь.
Обрадовался казак.
– Не надо мне золота, отдайте мне мою женушку. Так мне без нее пусто на сердце!
Глядь – стоит перед ним жена. Жива-здорова. И говорит:
– Стрижено.
А казак головой кивает: ага, мол, стрижено. Сам руки к ней тянет. Норовит обнять. А та не дается.
– Ну, если, – говорит, – стрижено, тогда брито.
Казак опять соглашается.
– Брито.
Жена руками машет.
– Мне, – говорит, – с чертями интересней жилось.
Еле-еле казак уговорил ее домой вернуться. Зажили они с тех пор припеваючи. Захочет казак, к примеру, щец, шумит жене:
– Свари мне каши.