Чтение онлайн

— Что бы ни случилось?

— Что бы ни случилось.

Последний поцелуй через наручники.

Машина тронулась. Я стояла и смотрела, как она спускается по горной дороге, унося с собой всю мою жизнь. В окне мелькнуло его лицо — бледное, измученное, но все еще сомневающееся.

А потом машина скрылась за поворотом.

И тогда меня сломало.

Крик вырвался из груди — дикий, животный, полный такой боли, что горы, казалось, задрожали от эха. Я упала на колени прямо на каменную дорогу, царапая руки об острые камни, но физическая боль была ничем по сравнению

Слезы хлынули потоком — горячие, соленые, бесконечные. Они обжигали щеки, капали на землю, смешивались с кровью из разбитых коленей. Каждая слеза была как кусочек души, которая вырывалась и умирала.

— Камран! — кричала я в пустоту, голос срывался и хрипел. — Вернись! Я не предавала тебя! Не предавала!

Но горы только отзывались эхом. Холодным, равнодушным эхом.

Грудь разрывалась от рыданий. Воздух застревал в горле, легкие отказывались работать. Я задыхалась от собственных слез, давилась воздухом, который вдруг стал неподъемно тяжелым.

Малика подошла ко мне, наклонилась:

— Вставай. Нечего тут рыдать.

— Убирайся! — прохрипела я. — Убирайся от меня!

— Он уехал. И больше не вернется.

— Вернется! Поймет, что ошибся, и вернется!

— Не поймет. Потому что не захочет понимать.

Ее слова били как плеть. Каждое слово оставляло кровоточащую рану на сердце.

— Ты рада? — прошептала я сквозь слезы. — Рада, что избавилась от соперницы?

— Да, — честно ответила она. — Рада. Потому что теперь мои дети будут жить спокойно.

Встала и ушла, оставив меня одну с моим горем.

Я лежала на дороге и плакала, пока не кончились слезы. Пока не онемело тело. Пока сердце не превратилось в кусок льда в груди.

"Двадцать лет, — думала я, когда силы плакать закончились. — Двадцать лет он будет сидеть в тюрьме, думая о том, поверил ли правильно. Двадцать лет будет мучиться сомнениями."

"Он согласился мне поверить, но я видела в его глазах… он не уверен до конца. А в тюрьме эти сомнения будут расти, как раковая опухоль."

"А я буду ждать. Буду ждать и молиться, чтобы любовь оказалась сильнее подозрений."

К вечеру за мной приехали федералы. Я села в машину как зомби — пустая, опустошенная, мертвая изнутри.

— Москва, — сказал водитель.

— Москва, — согласилась я.

Город, который когда-то был домом. А теперь станет тюрьмой. Красивой, удобной тюрьмой для женщины без сердца.

Потому что мое сердце уехало в наручниках. И больше никогда не вернется.

Есть виды смерти, которые длятся годами. Когда тебя убивают не пулей, а медленно, по частям — сначала отнимают свободу, потом достоинство, потом надежду. И в конце остается только пустая оболочка, которая дышит по привычке.

Сегодня моя смерть началась.

Дорога в тюрьму заняла шесть часов. Шесть часов в наручниках, в закрытом автозаке, где пахло мочой и страхом. Шесть часов размышлений о том,

"Арина, — крутилось в голове. — Предала или нет? Блядь, если предала, то я последний дурак на земле."

Каждый километр дороги отдалял меня от той жизни, где были горы, семья, власть. Где я был Камраном Байрамовым — человеком, чье слово решало судьбы. Теперь я становился номером в картотеке. Зеком. Никем.

Конвой молчал. Только один раз майор, который ехал со мной, сказал:

— Двадцать лет, Байрамов. Думал когда-нибудь, что закончишь за решеткой?

— Каждый день, — ответил я честно.

— И как оно? Быть пойманным?

— Как умирать заживо.

Он усмехнулся.

— Привыкнешь. Все привыкают.

"Привыкнешь. Как скотина привыкает к стойлу."

Тюрьма встретила меня высокими стенами и колючей проволокой. "ИК-17 строгого режима" — табличка у входа. Мой дом на следующие двадцать лет.

Процедура приема была унизительной до тошноты. Раздели догола, обыскали каждую щель, заставили присесть несколько раз. Как будто я скотина на ярмарке.

— Татуировки есть? — спросил надзиратель.

— Есть.

— Что означают?

Показал тату на груди — орла с кинжалом.

— Что я никого не боюсь.

— А теперь бойся меня, — усмехнулся мент. — Здесь я царь и бог.

"Царь и бог, — подумал я. — Посмотрим."

Дали робу — серую, затертую, пахнущую чужим потом. Номер 47389. Теперь я не Камран, а просто набор цифр.

Камера на двоих. Сосед — мужик лет пятидесяти с добрыми глазами и шрамом через все лицо.

— Петрович, — представился он. — Сижу уже восемь лет.

— За что?

— Жену убил. А ты?

— Оружие. Двадцать дали.

Петрович присвистнул.

— Двадцать — это серьезно. Статья какая?

— 222, 208, пара убийств.

— Авторитет значит?

— Был.

— А теперь зек, как и все.

Лег на койку — жесткую, с продавленным матрасом. Простыни серые, одеяло воняет. Над головой — портрет Путина и распятие. Странное соседство.

— Скучаешь? — спросил Петрович.

— По чему?

— По воле. По женщинам. По нормальной жизни.

"По Арине, — хотел сказать я. — По ее глазам, когда она смотрит на меня. По ее коже под моими руками. По тому, как она говорит мое имя."

— Скучаю, — сказал коротко.

— Привыкнешь. Все привыкают.

Снова эта фраза. Как заклинание, которое должно сделать рабство приемлемым.

Ночью не спал. Лежал и смотрел в потолок, где кто-то нацарапал: "Здесь был Сергей, 2019–2027". Восемь лет жизни, вычеркнутых из календаря.

"Арина сейчас в Москве, — думал я. — Может, плачет. А может, радуется. Наконец-то освободилась от чудовища."

Мысли терзали хуже любой пытки. А что если она действительно предала меня? Что если все это время играла роль, ждала момента, когда сможет от меня избавиться?