Катрин. Книга третья
Шрифт:
— Кто снял доски? — свирепо спросил Готье.
— Тоже я! Мне удалось это сделать, пока мессир Арно и мессир Жан обходили посты. Потом… я послал одного из солдат за госпожой Катрин. Увидев, что она побежала к донжону, я пошел следом. Я хотел… нет! Не надо!
Последние слова гасконец выкрикнул, позеленев от страха, ибо лицо Готье исказилось от ярости, а пальцы вновь сдавили горло врага.
— Ты хотел столкнуть ее, да? Даже если бы она чудом увидела пропасть…
Эскорнебеф угадал свою смерть в яростном голосе Готье и умоляюще, почти по-детски сложил руки. Говорить он не мог.
— Он попросил пощады… — заикнулась было Катрин. Готье поднял на нее серые глаза, в которых выразилось глубочайшее удивление.
— Клянусь Одином! Неужели вам стало
Катрин хотела ответить, но нормандец был настолько изумлен, что невольно разжал пальцы. Эскорнебеф был слишком опытным воином, чтобы упустить единственный шанс. Вложив всю силу в отчаянный рывок, он оттолкнул Готье, и тот покатился по лестнице, а полузадушенный гасконец, перескочив через него, помчался вниз. Башмаки его застучали по лестнице, затем хлопнула входная дверь. Готье с ворчанием поднялся:
— Он ускользнул от меня! Но далеко не уйдет… Катрин быстро схватила его за руку.
— Не надо, прошу тебя! Оставь его… Не бросай меня здесь одну! Мне… мне так страшно!
В сумраке башни ее лицо напоминало белый цветок. Она дрожала, и нормандец услышал, как она стучит зубами. Инстинктивно она прижалась к нему, ища защиты, и ее ладонь легла на раненое плечо. Она испуганно отпрянула и подняла к глазам пальцы, испачканные кровью.
— Твоя рана… — произнесла она, глядя на него с ужасом.
— Пустяки! Рана закроется. Позвольте мне отнести вас вниз. Вы не сможете спуститься по этой проклятой лестнице.
С этими словами он поднял ее, и она припала к его груди, как испуганный ребенок.
— Ты спас меня, — прошептала она со вздохом облегчения, — ты снова спас меня.
Он добродушно рассмеялся.
— Для этого я и состою при вас. Вы ведь слышали, что сказала Мари? Я ваш сторожевой пес!
Катрин ничего не ответила, но внезапно, почти не сознавая, что делает, обхватила руками мощную шею нормандца и прижалась губами к его губам. Он уже почти донес ее до входной двери, но тут остановился, словно натолкнувшись на невидимое препятствие. В первый момент губы его не дрогнули. Неожиданный поцелуй подействовал на него, как удар молнии. Затем он привлек к себе молодую женщину и впился в ее губы со страстью, которой она не ожидала. Его мясистые губы были теплыми и нежными, как у ребенка. Катрин почувствовала смятение. В этом поцелуе таилась какая-то неведомая ей слабость, ибо был он по-мужски пылким и одновременно трепетно-преданным. В нем была чистота первой любви, и Катрин в объятиях Готье вдруг вспомнила своего друга детства Ландри, который с отчаянья постригся в монахи. Ландри любил ее безнадежно, безответно и безоглядно, и в Готье она угадывала то же чувство. А еще она узнавала в нем существо той же поооды, что и она сама. В любви его не было гордости, он отдавался ей целиком. Он любил ее, как дышал, и любовь его походила на полет птицы, на журчанье ручья, на шелест листьев в лесу…
Неожиданно он опустил ее на землю и отпрыгнул назад. Лицо его было искажено мукой. Стараясь не смотреть на нее, он хрипло проговорил:
— Не делайте так больше… молю вас! Никогда-больше так не делайте!
— Я только хотела поблагодарить тебя за то, что… Он ссутулился, поник лохматой головой. Разорванный колет топорщился у него на спине.
— Вы можете свести меня с ума и хорошо это знаете. Не дожидаясь ответа, он ринулся в открытую дверь донжона, не обращая внимания на шквальный ветер с дождем. Катрин вышла следом и инстинктивно прикрыла лицо ладонью. Он уходил в сторону конюшен, опустив плечи, и она понимала, что нанесла ему глубокую рану. Но ведь она не хотела этого. Впрочем, она и сама не смогла бы сказать, отчего вдруг поцеловала его. А он, конечно, решил, что это милостыня, поданная из жалости. Она вспомнила слова странной песни, которую он любил напевать, — эту балладу Харальда Смелого, что пришла из глубины веков:
Корабли мои наводят ужас на врагов.
Я избороздил все моря и океаны.
Но русская девушка меня не замечает.
Она чувствовала, что Готье близок ей. Как и она, он был частицей гордого
терпеливого народа Франции. Но удастся ли ей когда-нибудь до конца понять этого сына нормандских лесов?Катрин задумчиво шла к замку. Голова у нее гудела, мысли путались. Дождь хлестал по лицу, однако это доставляло ей какое-то странное удовольствие. Может быть, ливень смоет и унесет все сомнения, все страхи? А пока она должна немедленно найти Арно и заставить его выслушать, что она скажет. Если он хочет сохранить ее, то ему придется расстаться с Мари де Конборн. Завтра же этой девицы не должно быть в Карлате.
— Ни дня не останусь под одной с ней крышей, — повторяла молодая женщина, стиснув зубы. — Пусть он выбирает!
Она содрогнулась, представив, что могло случиться, если бы не Готье. Сейчас она валялась бы со сломанной шеей в какой-нибудь вонючей дыре… с раздробленными костями, в луже крови! Сжав кулаки, она закусила губы. Сегодня это не удалось, но что будет в следующий раз? Она чудом избежала смерти, потому что рядом оказался Готье… А завтра? Смерть поджидает ее за каждым углом, крадется за ней в темноте, и она, возможно, даже не успеет понять, откуда ей нанесли удар.
Катрин невольно ускорила шаг, и вдруг гневное восклицание сорвалось с ее губ. Она увидела, как из замка, крадучись, выскользнула Мари и, оглядываясь, чтобы убедиться, что за ней никто не следит, побежала в тот конец двора, где располагались баня и парильня. Молодая женщина хотела уже броситься за ней, но внезапно вспомнила, что оставила маленького Мишеля одного, когда полетела на зов Арно. Наверное, Сара уже поднялась из кухни, а может быть, Изабелла вернулась из деревни, куда ходила раздавать милостыню крестьянам. Однако следовало все-таки взглянуть на малыша, прежде чем свести счеты с Мари. В стенах крепости эта девка никуда от нее не денется. С недоброй улыбкой Катрин сказала себе, что сумеет разыскать убийцу, где бы та ни затаилась…
По лестнице она взлетела вихрем, чувствуя, что ей необходимо увидеть ребенка. Наверное, надо и переодеться: мокрое платье неприятно холодило тело, отяжелевшая от воды юбка путалась в ногах. Она вошла в комнату, направилась к дубовой колыбели и вдруг застыла с остановившимся сердцем. Ребенка не было видно. Чья-то жестокая рука накрыла его подушкой и одеялами… Из кроватки не доносилось ни единого звука.
Из груди Катрин вырвался животный крик. Так кричит волчица, увидев опустевшее логово. Этот отчаянный крик потряс стены старого замка, проникнув в самые удаленные его уголки, заставив вздрогнуть Сару, которая задержалась на кухне, и часовых, стоящих на страже у бойниц. Заслышав его, испуганно перекрестился крестьянин, сгружавший солому со своей грубой деревянной повозки. Катрин в комнате наверху ринулась к колыбели, сорвала одеяла и подушку, схватила Мишеля. Личико ребенка посинело, головка бессильно заваливалась назад… Катрин рухнула на колени.
— Нет, Господи! Нет! Только не это!
Задыхаясь от горя, она осыпала поцелуями безжизненное тельце ребенка… Случилось самое худшее, что только можно было себе представить! Это чудовищное преступление повергло ее в ужас… Не было сил выносить эту муку, и она кричала, кричала, как раненый зверь… В комнату вбежала Сара и, увидев лежащую на полу Катрин, вырвала у нее из рук ребенка.
— Что такое?
— Убили! Убили… убили моего маленького! Задушили в колыбели! Господи! Господи, за что?
Но Сара уже не слушала ее, срывая розовые банты с пеленок, поспешно разматывая их. Она вынула голенького ребенка, безжизненного, похожего на искусно сделанную куклу, несколько раз звучно хлопнула малыша по попке, а затем, уложив на кровать и открыв маленький ротик, стала осторожно дуть в него… Катрин, застыв, словно статуя, неотрывно следила за ее руками, и, казалось, только глаза жили на этом окаменевшем лице.
— Что… ты делаешь? — пролепетала она наконец.
— Пытаюсь оживить его. У себя в таборе я часто видела младенцев, которые рождались с пуповиной, обмотавшей шею. Они выглядели точь-в-точь, как твой сын сейчас. Но наши женщины умели вернуть им жизнь…