Чтение онлайн

Утром того дня, на который были назначены похороны, Кате дали разрешение посидеть в комнате Валы. По случаю такого события скотч с двери был снят, но женщина-полицейская все же следила за Катой из-за порога.

– Вы верующая? – спросила она женщину, а та немного помешкала и затем кивнула. Явно ведь неверующая – народ сейчас не верит ни фига, разве что в политику, в футбол, в других людей и в те или иные источники своих страданий и бед.

Ката стиснула зубы, ощутив мягкое сопротивление челюсти (стискивать ее оказалось неожиданно приятно), села на кровати и огляделась вокруг. Сердце билось ровно и спокойно, мысли появлялись и исчезали, словно чужие. Хоронить будут в закрытом гробу.

«И ты ее никогда не увидишь», – подумала она, но каких-то особых чувств при

этом не испытала.

К ней закралась мысль: может быть, Вала всегда знала, чем закончится ее жизнь. Стоило ей только попытаться преодолеть одиночество, все время окружавшее ее, как тут же последовало суровое наказание. Тогда лучше б она так и сидела здесь со своим кукольным домиком…

Ката обводила глазами картины на стенах, письменный стол, книжные полки и домик. Она попробовала молиться, но не вспомнила никаких молитв. Вдруг ее охватило нестерпимое желание спрятаться в этом домике, где ее никто не найдет и не потребует от нее ничего, никаких действий… Но домик был по-прежнему накрепко заперт.

В церковь они поехали вчетвером: Тоумас с Катой на переднем сиденье, Инга с мужем на заднем. Ката настояла, чтобы они поехали вместе с ними, чтобы не оставаться в машине одной с Тоумасом.

Пьетюр, муж Инги, по образованию был морской биолог и работал на траулерах по заданиям Института исследования морей; чем он там занимался, Ката тотчас забыла, кроме одной вещи, про которую рассказывала Инга, насчет определения пола креветок: он брал образцы улова, изучал и отправлял данные в свой институт. Кату это до слез насмешило, а Ингу смутило – они представили себе, как этот серьезный человек заглядывает креветкам ниже пояса…

– Так хотела бы Вала, – сказал Тоумас в продолжение какого-то разговора и медленно повел машину между фонарных столбов. Гроб привезли в «Филадельфию». У Каты не было сил сопротивляться, да и объяснимой причины для этого тоже не было. И Тоумас не мог – хотя у него была четко оформленная многолетняя причина. Вот так все и вышло…

Пастор Видир встретил их у дверей и сказал что-то, что Ката пропустила мимо ушей. Церковь заполнилась людьми, которых она раньше никогда не видела, раздались звуки органа, а Ката не сводила глаз с ног органиста. Раньше она не знала, каких физических усилий это требует; она слышала его пыхтение и шлепанье подошв, когда он нажимал педали. Рагнхейд Грёндаль [4] пела песни о скорби и печали, а Тоумас плакал. В следующий миг белоснежный гроб поднялся и поплыл из церкви на солнце. Шум уличного движения был плавным, мягким, как шум леса. Ката закатила глаза, ощутила тепло на лице и позволила довести себя до машины и привезти на кладбище в Гювюнесе.

Народ из церкви собрался вокруг гроба и смотрел, как его опускают в землю. Человек в черном произносил речь, бросал землю в яму, а потом кто-то взял Кату за руку и увел прочь.

Между ними была дистанция, которую Ката считала неестественной для отношений матери с дочерью. В детстве Вала была скрытной и редко рассказывала маме, что она думала или делала, – например, в школе или с друзьями, теми немногими, которые у нее все же были. Она не убирала за собой игрушки и не берегла их, забывала закрыть кран и дверцу холодильника, отказывалась от ужина. С другими детьми ей было нелегко, она беспокоилась, и ей было сложно усидеть на месте, – но если Вала бывала чем-то увлечена, она с головой погружалась в это занятие, и отвлечь ее было невозможно. Учителя на собраниях хвалили ее за успехи в предметах, интересных ей, – зато она не слушалась и отказывалась отвечать на вопросы, независимо от того, знала ли ответ. Один из учителей считал, что Вала часто витает «где-то в своем мире», а Ката отвечала, что в таком случае надо попытаться найти к ней подход: говорить на ее языке, раз уж учить их язык она не желает. Знакомый Тоумаса из больницы попробовал поставить ей диагноз «рассеянность внимания», но не вышло: это было что-то другое.

«Может, она просто человек», –

порой думала Ката; такое отношение было благородным, но не убавляло беспокойства по поводу их отношений.

В возрасте около десяти лет Вала как будто начала раскрываться. Когда Ката читала книгу или смотрела телевизор, дочь садилась рядом и расспрашивала, чем она занимается, просила помощи с уроками или спрашивала, что делать, если в школе кто-то доводит – а последнее происходило все чаще и чаще. Ее уже не надо было ругать за неприбранную комнату; приходя из школы, она складывала посуду в посудомоечную машину и получала за это карманные деньги, которые тратила на мебель для кукольного домика или сласти. А еще впервые обнаружила честолюбивое стремление учиться хорошо и заявила Кате, что хочет быть «сильной», как мама.

Когда Вала согласилась пообщаться с ребятами из церкви, прогресс продолжился, и отношения между матерью и дочерью стали прочными и искренними – как Ката всегда и мечтала. В церкви Вала занималась молодежной работой и без проблем общалась со сверстниками. Очевидно, тогда она не была по-настоящему верующей, это пришло потом, но и общественная жизнь церкви была связана отнюдь не только с Богом. Вала сходила на десятинедельный курс «Альфа», где разбирались, например, следующие вопросы: В чем смысл жизни? Что происходит, когда ты умираешь? Иисус – сам Бог? Библия – Слово Божие? Можем ли мы получить прощение? Программа у детей была насыщенная, в ней были и развлечения, и обучение; они вместе играли в пейнтбол, а также в «Экшнери», «Лейзер тэг» и «Слиповер», когда все ночуют у кого-нибудь дома. К тому же они каждую неделю встречались в помещении общины, где вместе пекли что-нибудь, играли в игры, смотрели кино, а у Валы появились первые подруги.

Ката впервые перестала тревожиться о будущем дочери – но с течением зимы все изменилось. И хотя связывать причину с конкретными вещами, вероятно, значило бы слишком упрощать вопрос, первое, что приходило на ум, – это кукольный домик.

Однажды, в самом начале весны мать с дочерью отправились в ИКЕА, в частности, чтобы поесть тефтелей. У них это была своего рода традиция. Они начинали с того, что ходили по магазину и рассматривали мебель. (Вообще-то Ката покупала мебель в магазине «Ипэл», а в ИКЕА ходила только за товарами на каждый день.) Пока она разглядывала рамы для картин, прибежала Вала и начала тараторить и тянуть ее за собой в отдел зеркал. Придя туда, она указала матери на стоячее зеркало в громоздкой деревянной раме; зеркало было на петлях, так что его можно было наклонять вперед и назад, и для ИКЕА было необычайно дорого. Вала уверяла, что это зеркало – точная копия маленького зеркала – Mirror Bedroom Beauty – из кукольного домика, который папа подарил ей год назад.

– Это, моя милая, не копия, – ответила Ката. – Ты, наверное, хочешь сказать, что твое зеркало – копия этого.

Она далеко не сразу поняла, что Вала хочет купить это зеркало, и не потому, что оно ей особенно понравилось, а из-за того, что такое же есть в кукольном домике. Увидев молчание матери, Вала завелась и стала без умолку канючить, чем напомнила саму себя в тот период, когда она была младше и несноснее. В конце концов, она уже была готова на много месяцев отказаться от карманных денег, чтобы накопить на него. Кате было трудно понять, что вызвало такую бурю.

– Милая, это же ширпотреб. И даже не красивый.

– А папа разрешил бы.

– Но ведь папа с тобой не ходит по магазинам?

– Еще как! Мы в Интернете покупки делаем.

– Вот-вот. А зубную пасту вы с ним когда-нибудь покупали? Или бутерброд, или туалетную бумагу…

– Какая разница! – выкрикнула Вала.

И так они продолжали спорить об этом уродливом зеркале, пока Ката наконец не вынесла вердикт:

– Милая моя, оно дорогое. К тому же ты сама сказала, что у тебя есть такое же. Разве этого недостаточно?

Вала ничего не ответила, но сердито фыркнула, и Ката уже подумывала обратить все в шутку (вот, мол, дочка уже выросла большая), – но решила больше не злить ее.

Когда они дошли до столовой, где продавались тефтели, Вала сказала, что она не голодна, и, пока Ката ела, исчезла. По дороге домой в машине они молчали, но вот Ката припарковалась перед домом и объявила, что хочет обсудить случившееся. Вала не ответила, а вышла из машины и, прежде чем захлопнуть дверь, прокричала: «Ненавижу тебя!»