Картотека живых
Шрифт:
– Здесь, в середине, наверное, лучше всего, - сказал Феликс, все еще держась за левую руку Зденека, и тотчас втянул голову в плечи, потому что блоковый около них снова взревел: "Тихо!"
Видимо, все пятьдесят человек уже были в бараке; больше никто не входил.
Блоковый пошел закрыть дверь. Под его угрожающим взглядом последние узники укладывались на нары. Проход посредине землянки опустел.
– Вас тут должно быть полсотни. По двадцать пять с каждой стороны.
Опять началась проверка. На правой стороне оказалось двадцать семь. Переселение двух лишних не обошлось
Зденек взглянул на соседа справа. Тоже знакомое лицо по Терезину, не знаю, как его зовут, но, видно, и он не слишком расположен к новым знакомствам - смотрит себе упрямо в одну точку. "Плохие у него, бедняги, башмаки", - заключил Зденек и опять перестал думать.
Спать все еще было нельзя, потому что блоковый ходил с карандашом и бумагой и записывал фамилии заключенных. Вдруг дверь распахнулась, и в барак со смехом ввалились двое проминентов: тот, с щегольскими усиками, и красавчик Фриц.
– Добрый вечер, староста, - возгласил блоковый, стараясь, чтобы все новички услышали, кто его гость и закадычный приятель.
– Дейбель уже убрался восвояси?
– Не задавай дурацких вопросов, поляк, - холодно отрезал Фриц, выпятив подбородок и приподняв плечи.
– Давай вещи.
– Immer der alte Bulle! нем.)>– весело воскликнул блоковый, словно Фриц блестяще сострил, и поспешил в глубину барака. Зденек только сейчас заметил там занавеску из одеял. Блоковый исчез за ней и крикнул оттуда:
– А здорово я предупредил вас у ворот, что обершарфюрер Дейбель в конторе? А?
– Старый хефтлинк, а такое трепло!
– сплюнул Фриц.
– Ну и блоковых ты выбрал, староста! В Варшаве он был заправским мусульманином, а здесь стал проминентом!
– Не у каждого восьмилетний лагерный стаж, как у тебя, - польстил Фрицу тип с усиками и хлопнул его по спине.
Из-за занавески появился блоковый с мешком в руке.
– Вот он, - угодливо сказал он.
– Приятного аппетита!
– Видишь, он и сюда совал рыло!
– прошипел Фриц и вырвал мешок из рук блокового.
В этот момент откуда-то из угла раздался робкий голосок:
– Bitte нем.)>, герр староста, можно к вам обратиться?
Блоковый кинулся было в ту сторону, чтобы наградить наглеца тумаком, но староста Хорст сказал тоном прусского офицера: - Разумеется, Immer raus damit нем.)>
– Нет, нет, мы не жалуемся. Господин блоковый очень добр к нам. Мы только хотели спросить, нельзя ли нам получить сейчас какую-нибудь еду. Мы уже три дня ничего не ели.
С минуту стояла полная тишина. Люди глотали слюнки. Потом староста сказал:
– Вы только что зачислены в состав нашего лагеря, приятели. Пайки на вас мы начнем получать только завтра. Ясно?
– и уже в дверях добавил: Хефтлинку не подобает хныкать и жаловаться. Спойте что-нибудь и спите. Через три
– Ага!
– воскликнул блоковый после ухода обоих гостей.
– Спеть - это хорошая идея! Кто из вас умеет петь?
Пение в такой обстановке казалось всем довольно странным занятием. Наступило апатичное молчание.
– Что же вы?! Кто запоет, получит завтра лишнюю порцию похлебки. Ну-ка!
– Спой ты, Зденек, - прошептал Феликс и, не получив ответа, сказал вслух: - Вот Зденек хорошо поет. В Терезине он даже пел Миху в "Проданной невесте", помните?
И все, даже те, кто никогда не был в Терезине, забурчали:
– Пусть поет Зденек.
– Кто из вас Зденек?
– спросил блоковый.
Несколько рук показало на Зденека, а Феликс воскликнул :
– Вот он, рядом со мной.
Блоковый остановился перед Зденеком.
– Ну-ка, сядь, чтоб тебя было видно.
– И когда Зденек повиновался, спросил тихо: - Что ты делал на свободе?
– Работал на киностудии.
Блоковый повернул свою кепку козырьком назад и сделал такой жест, словно вращал ручку киносъемочного аппарата.
– Пой, снимаю!
– воскликнул он. Губы у него все время были выпячены, рот приоткрыт, и он по-прежнему шумно дышал.
У Зденека как-то странно сжалось сердце. О чем только он не думал в последние дни, и больше всего о смерти, но уж никак не о песнях. А впрочем, почему бы и не спеть? Он обхватил колени руками и начал:
Оковы, кандалы и цепи
Нас больше не повергнут в страх:
Ржавеют кандалы и цепи,
Свободу не удержишь в кандалах.
Он пел песенку Освобожденного театра{5}, пел ее как-то механически, невесело и без подъема. Но тотчас же в полутьме несколько голосов подхватило песню:
Свободу не удержишь в путах
И в кандалы не закуешь,
Ржавеет сталь, и рвутся путы,
И мысль тюрьмою не уймешь...
Блоковый внимательно слушал, слов он не понимал, но все-таки похлопал в ладоши.
– Браво! Завтра я отведу тебя в лазарет, там старший врач тоже чех, он любит песни, вот увидишь, получишь жратвы сколько влезет.
– И без всякого перехода обратился к остальным: - А теперь - спать! Одежду и обувь снять и сложить под головой. И если утром кто-нибудь заикнется мне о том, что у него украли башмаки, я его самолично вздую. Без обуви тут еще никто не прожил дольше двух дней. Но я его все-таки вздую в наказание за то, что он такой олух и дал себя обокрасть.
Каждый заключенный получил грубое серое одеяло, завернулся в него, как умел, лег на бок, вклинив свои колени под колени соседа, и закрыл глаза.
– Я надеюсь, ты не сердишься, что я помог тебе получить лишнюю порцию похлебки?
– прошептал Феликс.
Зденек улыбнулся, не открывая глаз.
– Не беспокойся, и тебе достанется доля.
И, положив правую щеку на башмаки, а левой почти касаясь крыши, он прочитал про себя два четверостишия, посвященные Ганке, и заснул с улыбкой.
3.
Примерно за час до восхода солнца Феликс проснулся, осторожно сел, чтобы никого не разбудить, обулся и слез с нар. В конце барака виднелся светлый квадратик застекленной двери.