Чтение онлайн

Она прекрасно понимала его внутренний конфликт: на протяжении многих лет Андрюшка жил в его памяти тем мальчишкой, который дружил с его обожаемым сыном, ел и спал в их доме, простодушно делился своими горестями и надеждами. И это было дорого его сердцу. Новый Андрей олицетворял собой то, что вызывало у доктора жгучее отторжение, – Андрей зарабатывал деньги, крутясь подле нечистых на руку чиновников, что и позволило ему отгрохать этот дом и хватать на бегу еду в самом дорогом гастрономе города. Высокомерный, поверхностный сноб, комично пытавшийся выдавать себя за чистокровного графа.

Но мужчины есть мужчины.

Формально справедливость

была сейчас на стороне Андрея – если предположить, что пропавшая сбежала, а не подверглась жестокому насилию неизвестного лица.

Именно об этом они вчера и говорили уже после того, как Валерий Павлович проводил размякшую и отупевшую, но зато успокоившуюся Жанну до дверей черного хода, через который можно было попасть в ее комнату в цокольном этаже.

Доктор утомленно присел на ступеньки рядом с Самоваровой, курившей свою последнюю успокоительную папиросу.

После ухода Жанны он стал неестественно спокоен.

Не спрашивая Варвару Сергеевну, о чем она беседовала с хозяином наедине, он подчеркнул, что не только с мужской точки зрения, но и с точки зрения психологии гнев Андрея закономерен и его очень даже можно понять.

Самоварова, торопливо докурив, не стала спорить.

Пока еще было не о чем.

Вот только ночью, впервые за долгое время, они спали, повернувшись друг к дружке спиной.

– Ты все еще хочешь ему помочь? – Варвара Сергеевна отошла от окна и присела на кровать рядом с доктором.

– Варь… Давай начистоту? Помочь здесь можешь только ты. Я же приму любое твое решение без всяких оговорок и обид. Ты ведь что-то разузнала?

– Возможно.

– Так почему скрываешь?

– Потому что в голове пока полный хаос. Одни чужие эмоции и ничего определенного, за что можно было бы уцепиться. Андрей рано утром должен был уехать в Калужскую область, искать Алинину «покойную» мать. Предлагаю его дождаться. Не исключено, что Алина у нее.

– Сначала схоронила заживо, а теперь у нее же и скрывается?! Бросив на няню-мигрантку и подружку-истеричку собственного ребенка?! Тьфу ты! Ну и клиника у нынешних людей в башке! – все-таки выплеснул из себя Валерий Павлович и, преисполненный раздражения, принялся искать под кроватью куда-то задевавшийся тапок.

– Есть хочешь? – наобум спросила Самоварова.

– Нет. А ты?

– Совершенно нет аппетита. Пойду навещу нашу Жанну.

– Давай. А я овсянку долгую сварю, – буркнул Валерий Павлович и, так и не отыскав тапка, сбросил с ноги второй и босиком проследовал к кухонной раковине. У доктора была странная манера: по утрам умываться и чистить зубы не в ванной комнате, а на кухне.

– Да я ненадолго, приду и сварю сама.

В ответ Валерий Павлович, начавший полоскать рот, только махнул рукой: если с яичницей или омлетом Варвара Сергеевна еще неплохо управлялась, то каша, будь то овсяная и уж тем более каша для терпеливых – манная, получалась у нее пересоленной и с большим количеством комочков.

– Спасибо, дорогой. Кофе не вари, а то остынет.

Когда Варвара Сергеевна, стоя у двери, натягивала на себя шерстяной кардиган, доктор с легкой усмешкой в голосе сказал:

– Алина-то, оказывается, в стриптиз-клубе хостес служила. А Жанка, бери выше, – танцовщицей была. Вчера сама мне рассказала. Или ты уже знаешь?

– Знаю.

Выходя из домика, Самоварова почувствовала, как в ней снова шевельнулось что-то нехорошее, застрявшее еще с вечера.

Да,

из песни слов не выкинешь, девчонки изнанку жизни повидали. Но она не любила в людях предвзятость, основанную на голых протокольных фактах.

Тем более – в самых близких людях.

В ожидании гостьи распоряжайка накрыла для кофе стол на недостроенной террасе. Прямо на замусоленной, местами изрезанной клеенке горделиво возвышался роскошный белый кофейник с витой тонкой ручкой, вокруг расположились его ближайшие родственники: две фарфоровые, на блюдечках, чашки, сахарница и молочник.

Из маленького потертого магнитофона, стоявшего на краю стола, радио «Классик» разливалось менуэтом Баха.

Варвара Сергеевна невольно улыбнулась – осталось только нарядить Жанну в английский серый костюм и нацепить ей на голову элегантную, с маленьким цветком и вуалеткой шляпку.

Впрочем, к таким контрастам Варваре Сергеевне было не привыкать.

Бригада, судя по грязным, наспех сдвинутым к стене в кучу чашкам и по зависшему сизым облаком запаху дешевых сигарет, всего несколько минут назад разбежалась по рабочим местам.

«Совещание она, что ли, с ними проводила…»

Завидев Самоварову, Жанна вскочила, подбежала и вдруг, поддавшись какому-то внутреннему порыву, заключила ее в объятия своих полноватых, немного смуглых, с нежной тонкой кожей, рук. Поцеловала крепко в щеку и только после этого, пряча глаза, отпустила.

– Спасибо вам…

– За что?

– За то, что приехали. Без вас я бы точно сошла с ума! Вы же сами все видели.

Варвара Сергеевна понимающе кивнула.

– И часто Андрей столь несдержан?

– Настолько – впервые. Но вы же поняли, какой он на самом деле.

Жанка отошла от нее и, отвернувшись, шмыгнула носом.

Самоварова, не став развивать эту тему, промолчала.

– Садитесь, кофе еще не остыл, я его специально для вас сварила.

Присев на лавку, Варвара Сергеевна решила не тянуть время и не ходить вокруг да около:

– Жанна… Вы живете в доме человека, который вам неприятен… Да и к вам он, судя по всему, симпатии не питает. Это ведь так?

В ответ рука распоряжайки, державшая красивый фарфоровый кофейник над чашкой Самоваровой, дрогнула.

– Да… – Она поставила кофейник на стол. – Но так было не всегда. Я хорошо помню и другого Андрея! Он, конечно, с самого начала бесил меня, а потом я и вовсе на него набычилась: из-за его появления в клубе и в ее жизни мне пришлось переехать в отвратную квартиру и жить с двумя базарными подловатыми девками. Алинка же стала мне как сестра, понимаете? И тут появляется он, присасывается, что твой клещ энцефалитный… А поначалу мы часто квасили втроем: запредельно дорогие кабаки, покатушки по ночной Москве, а потом, на нашей кухне, догонялись шампанским… – Жанна вздохнула.

По ее вдруг просветлевшему лицу было видно, что воспоминания эти ей по-прежнему дороги.

– Фан? – улыбнулась Самоварова.

– Он самый. Но кто-то должен был уйти. У них, типа, любовь, да еще и в острой форме! Представьте, кровать за стеной по часу скрипит, потом Алинка на кухню в одной его рубашке выбегает, еще горячая, глаза блестят… А я одна, как говно в проруби. Ну а к вечеру снова в клуб – зарабатывать бабло кривлянием перед свинорылыми дядьками. Не хотела вам про это говорить, стыдно, да доктору вашему зачем-то вчера сказала. А… – Жанна махнула рукой. – Вы все равно уже знаете.