Карта времени
Шрифт:
XXVIII
С того свидания прошло два дня, а Том, как это ни удивительно, все еще был жив. Никто не застрелил его посреди ночи, еще не успевшего очнуться от сна, никто не вонзил ему в уличной суете под ребро жадный до крови клинок, никто не пытался переехать его экипажем или толкнуть под поезд. Том чувствовал, что это спокойствие обманчиво, и не мог понять, то ли перед смертью его решили подвергнуть мучительной пытке ожиданием, то ли история с зонтиком все же сошла ему с рук. Порой, не в силах более выносить чудовищное напряжение, он даже подумывал, не поддержать ли семейную традицию, бросившись в Темзу, или повеситься на каком-нибудь крюке, чтобы покончить со всем разом. Обе перспективы казались Бланту все более заманчивыми, особенно по ночам, когда ему снилось, будто Соломон гигантским пауком ползет по городу, пробирается по тротуарам среди чьих-то пальто и шляп, медленно карабкается по лестнице пансиона, ищет его комнату. Том просыпался, когда автомат начинал ломать дверь, и в первые мгновения ему казалось, что он капитан Шеклтон, сбежавший из 2000 года и укрывшийся в 1896-м. Ночью Блант пребывал во власти страхов, но днем у него еще были силы бороться с ними. Днем у него хватало мужества спокойно дожидаться своей участи. Том был не из тех, кто готов выпустить из рук собственную судьбу. Лучше умереть, гордо глядя в глаза палачу, будь он из плоти и крови или из железа.
Перед лицом неминуемой смерти необходимость искать работу отпала сама собой, ведь отправиться в
На третий день ноги сами принесли Тома к подножию холма Харроу, на котором он так часто находил покой и уединение. Трудно было отыскать более подходящее место, чтобы, словно бусины четок, перебрать одно за другим все события своей жизни и обмануть себя, притворившись, что в ней был хоть какой-то смысл. Взобравшись на вершину, Том уселся в тени дуба и устремил бесстрастный взгляд на раскинувшийся вдалеке город. С высоты холма столица империи казалась призрачной и пугающей, ощетинившейся шпилями колоколен и окутанной фабричным дымом. Молодой человек с наслаждением вдыхал прохладный свежий воздух, стараясь не замечать зверского голода. Оставалось надеяться лишь на то, что его убьют до наступления ночи, а то пришлось бы что-нибудь украсть, дабы заглушить жалобы собственного желудка. И куда только подевались люди Мюррея? Ну ничего, с такой высоты он сразу их увидит. А увидев, приветливо улыбнется, распахнет на груди рубашку и укажет на сердце, чтобы им проще было прицелиться. «Ну же, убивайте меня, — скажет он. — Смелее, можете меня не опасаться. Никакой я не герой. Я просто Том, жалкое ничтожество Том Блант. Похороните меня рядом с моим другом Джоном Пичи, таким же бедолагой, как и я».
Том бросил взгляд на старое надгробие и заметил, что подле него, под камнем, белеет конверт. Сначала молодой человек решил, что воображение сыграло с ним злую шутку. Он осторожно поднял письмо и, будто во сне, прочел, что оно адресовано капитану Дереку Шеклтону. Том разорвал конверт и достал сложенный вдвое лист бумаги, исписанный мелким, изящным почерком Клер Хаггерти. Развернув письмо, он принялся читать его вслух, пробуя на вкус каждую букву, медленно, громко и четко, словно хотел поведать окрестным белкам о глубине человеческой тоски. Вот что было в письме:
Клер Хаггерти капитану Дереку Шеклтону
Мой милый Дерек!
Я приступала к этому письму по меньшей мере десяток раз, пока не поняла, что существует только один способ начать его: отбросить всяческие предисловия и объяснения и прямо сказать то, что у меня на сердце. Я люблю тебя, Дерек. Я люблю тебя, как никогда никого не любила. Люблю и буду любить вечно. Эта любовь — единственное, что заставляет меня жить.
Я представляю, как ты удивишься, получив письмо от незнакомки, и поверь, я знаю, каким становится твое лицо, когда ты удивлен. Но это правда, радость моя, я тебя люблю. Вернее, мы любим друг друга, ведь ты, даже не подозревая о моем существовании, тоже меня любишь или полюбишь через несколько часов, а быть может, и минут. А как же иначе? Ты полюбишь меня, потому что уже меня любишь.
То, что было между нами, дает мне право обращаться к тебе так смело и свободно, ведь моя кожа еще помнит твои прикосновения, на моих губах горят твои поцелуи, я до сих пор чувствую тебя внутри. Теперь, несмотря на все мои детские страхи, меня переполняет любовь — та, которую ты предсказал, или нет, не та, другая, куда сильнее, такая любовь, о которой нельзя и помыслить.
Все это может показаться тебе безумием, но на самом деле ответ прост. То, что тебе еще только предстоит пережить, со мной уже случилось. В этом состоит парадокс путешествий во времени. Ты и сам это знаешь, не так ли? Если я не ошибаюсь, ты найдешь мое письмо на холме, в котором открывается временной туннель, а значит, тебе не составит труда мне поверить. Как видишь, я знаю, откуда ты придешь в нашу эпоху, а значит, все, что я пишу, правда. Отбрось сомнения и просто поверь. Поверь хотя бы в то, что мы любим друг друга. Прошу тебя, полюби меня и ответь на мое письмо с тем же чувством. Напиши ответ и оставь его у могилы Джона Пичи; это будет наш способ поддерживать связь, любовь моя, ведь нам предстоит обменяться письмами семь раз. Ты хмуришь брови? Что ж, я тебя не виню, но могу лишь повторить то, что сказала раньше. Напиши мне, любимый, напиши, твои письма — все, что мне осталось.
Увы, у меня плохая новость, Дерек, мы больше не увидимся, отныне только письма будут соединять нас. На самом деле мы виделись всего лишь раз. Сказать по правде, два раза, но наша первая встреча — если придерживаться традиционной хронологии — длилась всего несколько минут. Зато вторая, та, что случится в моей эпохе, навсегда изменит наши жизни, ведь именно тогда в наших душах вспыхнет огонь, который пылает во мне сейчас и который тебе суждено изведать через несколько часов. Теперь я понимаю, отчего в чайном салоне ты был так горяч и нетерпелив: это мои письма подогревали твое нетерпение.
Мы встретимся 20 мая 2000 года, детали этой встречи я изложу в следующем письме. Та, первая встреча положит начало нашей истории, хотя теперь я уже начинаю в этом сомневаться, ведь ты говорил, что узнал меня из писем. Так когда же начинается наш роман? Сейчас, когда ты читаешь мое первое письмо? Нет, и это не начало. Мы угодили в заколдованный круг, Дерек, а у круга нет ни начала, ни конца. Когда я думаю об этом, мое сердце бьется так, что кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Я знаю, что будет дальше: ты прочтешь мое письмо, ты меня полюбишь, ты найдешь меня, когда придет срок. То, чему суждено случиться, не застанет меня врасплох.
Наверное, я должна рассказать тебе, кто я, чем живу и что думаю об окружающем мире, ведь во время свидания в чайном салоне ты сказал, что знаешь обо мне все. Итак, начнем: я родилась 14 марта 1875 года в лондонском Вест-Энде. Я худощавая, среднего роста, у меня синие глаза, а волосы, которые я чаще всего собираю в узел, как ни странно, черные. Кажется, вышло не очень скромно, но что поделать, если я и вправду горжусь собственной внешностью. Ты должен знать разные стороны моей души. У меня есть две старших сестры, Ребекка и Эвелин. Обе замужем и живут в Челси. Мне будет проще описать себя в сравнении с ними. Я всегда чувствовала себя не такой, как они. Эпоха, в которую я родилась, для меня чужая. Мне в ней невыносимо тоскливо, Дерек. Как же это объяснить? Мне кажется, будто я смотрю комедию и все зрители покатываются со смеху, одной мне ни капельки не смешно. Вечная неудовлетворенность жизнью превратила меня в девушку с тяжелым характером, которую неохотно приглашают на приемы и за которой лучше присматривать во время званых обедов, поскольку она отказывается подчиняться глупым нормам приличий, принятым в обществе, и шокирует гостей.
От своих сверстниц я отличаюсь еще и тем, что мне совершенно не хочется замуж. Роль супруги меня нисколько не привлекает, а к роли матери я еще не готова. Ничто не претит моему свободолюбивому духу сильнее, чем участь домоправительницы, помыкающей прислугой и внушающей детям те же абсурдные ценности, на которых воспитывали меня саму, пока муж проявляет себя на каком-нибудь сугубо
мужском поприще, совершенно недоступном для женщин. Как видишь, по натуре я независимая авантюристка, при этом, как ни странно, отнюдь не влюбчивая. Буду с тобой откровенна: я думала, что вообще никогда никого не полюблю, пока не встретила тебя. Мне уже стало казаться, что я одна из тех бутылок, что пылятся в винном погребе, ожидая особого случая, который все никак не наступает. Но теперь я понимаю, что обязана своему характеру встречей с тобой.Послезавтра я вернусь за твоим письмом, любимый, как ты и сказал. Мне не терпится узнать тебя, прочесть твои признания, почувствовать, что ты рядом, несмотря на то что нас разделяет целый океан времени.
Чтение давалось Тому нелегко, но он трижды перечел письмо, которое, как и предсказывала девушка, совершенно его обескуражило, хотя и по совсем другой причине. Дочитав послание до конца в третий раз, он прижался спиной к стволу дуба, дожидаясь, пока улягутся растревоженные сложенным вдвое листком бумаги чувства. Она поверила! И пришла сюда, чтобы оставить свое послание! Для него эта история была почти окончена, а для Клер она только началась. Молодой человек лишь теперь начал понимать, как далеко зашла его проделка. Он играл с чувствами девушки, не думая о последствиях, и последствия не заставили себя ждать. В своем письме жертва Бланта, сама того не желая, поведала нечто такое, чего он предпочел бы не знать. Клер поверила в его ложь так искренне и глубоко, что не раздумывая согласилась на роковой шаг, а слияние их тел разожгло в ней неистовое пламя. Теперь это пламя полыхало в ее душе, и Том, как ни силился, не мог понять, неужели такая страсть способна вспыхнуть после единственного короткого свидания и ее можно поддерживать вечно, как костер, разведенный на лесной поляне, чтобы отпугнуть волков. Но самым странным ему казалось то, что ради любви Клер была готова на все. Никогда прежде Тому не случалось ни в ком вызывать такой любви, именно ему, ведь обнаженное тело девушки в тот вечер ласкал не капитан Шеклтон, а он, Том Блант. Шеклтон был всего лишь смутным образом, мечтой, обретшей плоть и кровь в его облике. А что же он сам? Разве столь нежная и пламенная любовь не должна была вызвать в нем ответное чувство, отразиться в его сердце, словно в водной глади? Том не знал, как ответить на этот вопрос. Да и стоило ли тратить время на поиски ответа, коль скоро его все равно не сегодня завтра могли убить?
Том вновь бросил взгляд на письмо, которое все еще держал в руках. Как же поступить? Ответ пришел сам собой: непременно надо написать ей, и вовсе не для того, чтобы доиграть навязанную ему роль влюбленного, а потому, что девушка ясно дала понять, что без его писем ей не жить. Том представил, как она выпрыгивает из экипажа, поднимается по склону, ищет ответное послание капитана Шеклтона и ничего не находит. Вряд ли Клер смирится со столь внезапным поворотом сюжета, с его глухим, необъяснимым молчанием. Через две недели она опять приедет сюда и, не обнаружив заветного письма, решит распрощаться с жизнью с такой же решимостью, с какой предалась любви, поразив себя ножом в сердце или приняв смертельную дозу лауданума. Такого Том допустить не мог. Хотел он того или нет, но игра зашла слишком далеко, и теперь жизнь Клер Хаггерти была в его руках. Он должен был ответить на письмо. Другого выхода не имелось.
Возвращаясь в Лондон через поле, а не по дороге, и вздрагивая при каждом шорохе, Том понял, что раздумал умирать. Совершенно определенно раздумал. И не потому, что вдруг полюбил жизнь, а лишь потому, что должен был ответить на письмо Клер. Он должен был выжить, чтобы жила она. Вернувшись в город, Блант стянул в книжной лавке стопку писчей бумаги и, убедившись, что поблизости нет громил Мюррея, проскользнул в пансион, чтобы поскорее укрыться в своей комнатушке. В пансионе все было спокойно. С улицы в окно долетал обычный вечерний шум, хорошо знакомая партитура, сыгранная без единой фальшивой ноты. Том подвинул к кровати стул, разложил на импровизированном письменном столе предусмотрительно украденные бумагу, перо и чернильницу и, глубоко вздохнув, приступил к работе. Через полчаса упорного, но не слишком успешного труда он убедился, что сочинение писем отнюдь не такое простое занятие, как ему всегда казалось. Писать было труднее, чем читать, куда труднее. Вскоре Том с удивлением обнаружил, что решительно не способен перенести свои мысли на бумагу. Он отлично знал, что хочет сказать, но стоило ему начать фразу — и выходило совсем не то. В голове Бланта еще хранились остатки воспоминаний об уроках Меган, но грамматика безнадежно хромала, а главное, у него никак не получалось выражаться так же ясно, как его корреспондентка. Среди невообразимого клубка отдельных букв и зачеркнутых слов смысл имело только бойкое обращение «Дорогая Клер». Достойная жалости попытка полуграмотного оборванца сочинить любовное послание! Блант скомкал листок, смиряясь с очевидностью. Получив такой ответ, Клер просто-напросто упадет замертво, не в силах понять, отчего письмо от спасителя мира выглядит как каллиграфические упражнения шимпанзе.
Как бы Тому ни хотелось ответить девушке, ничего не получалось. Но от того, окажется ли его письмо через два дня под дубом на холме, зависела человеческая жизнь. Он растянулся на кровати и погрузился в размышления. Ему, несомненно, была нужна помощь. Но к кому обратиться? У Тома не было знакомых, которые умели писать. Не идти же к какому-нибудь школьному учителю, чтобы продиктовать ему послание, угрожая переломать пальцы. Нет, он нуждался в ком-то, кто обладал бы не только хорошим слогом, но и достаточно богатым воображением, чтобы поучаствовать в подобной мистификации, и к тому же умел бы излагать свои мысли так же искренне и страстно, как сама Клер. Но кто он, этот таинственный помощник, располагающий всеми перечисленными качествами?
Внезапно Тома осенило. Он одним прыжком вскочил с кровати, отодвинул стул и выдвинул нижний ящик комода. Там, словно выброшенная на берег рыба, валялась раскрытая книжка. Когда Блант только начинал работать на Мюррея, его хозяин обронил, что их предприятие обязано своим успехом одному модному роману. Том никогда не читал романов, но ту книгу он купил. Прочесть ее до конца оказалось для Тома непосильным делом: откровенно говоря, дальше третьей страницы он так и не продвинулся и берег книжку для того, чтобы кому-нибудь перепродать, но теперь чутье подсказывало ему, что автор романа — как раз тот, кто ему нужен. Он перевернул первую страницу, чтобы посмотреть на портрет писателя. В предисловии было сказано, что автор живет в Уокинге, графство Суррей. Если кто-то и мог помочь Тому, то лишь субъект с портрета, молодой человек с птичьим лицом по имени Г.-Дж. Уэллс.
Нанимать экипаж было слишком дорого, а прятаться в суррейском поезде — слишком рискованно, и Том рассудил, что единственный способ попасть в дом писателя — отправиться туда пешком. Кэб доехал бы до Уокинга часа за три, стало быть, тому, кто собрался идти на своих двоих, надо было умножить это время на два; другими словами, получалось, что Том доберется до дома Уэллса на рассвете, а это не самое подходящее время для визитов без приглашения, но не в том случае, если речь идет об исключительно срочном деле. Молодой человек положил письмо Клер в карман, надел шапку и не раздумывая покинул пансион. Долгая дорога Тома совершенно не пугала, ведь никакого иного выхода у него все равно не было. Чтобы пройти такую дистанцию и не свалиться от усталости, требовались резвые ноги и звериная выносливость, а он в полной мере располагал и тем и другим.