Карта неба
Шрифт:
— Ну как вам понравилось?
— Оставьте меня одного, — приказал Мюррей.
— Как вы сказали?
— Оставьте меня одного!
Смущенный Мартин постучал по корпусу цилиндра. Открылась маленькая дверка, почти незаметная снаружи, и оттуда на четвереньках вылезли двое рабочих.
— Ну как, Мартин, на этот раз ему понравилось? — с надеждой в голосе спросил первый.
— Патрону нужно подумать в одиночестве, Пол, — ответил Мартин и жестом показал, что все должны покинуть помещение.
Оставшись наконец один, Мюррей сокрушенно вздохнул, и бывший склад тут же отозвался эхом. Последний вариант оказался еще хуже. Поначалу они решили нарядить марсианином кого-нибудь из помощников, однако сделанный из раскрашенного картона и шерсти костюм не передавал ощущения, будто перед тобой обитатель другой планеты, а скорее вызывал в памяти образ овцы, остриженной слепым стригалем. Потом Мюррей договорился с двумя сотрудниками Музея мадам Тюссо, чтобы они отлили марсианина из воска, однако, хотя получившаяся фигура и выглядела более правдоподобно, чем переодетый человек, она напоминала веселого снеговика и, разумеется, не могла двигаться, а потому вскоре перестала бы производить жуткое впечатление. Но то, что появилось из цилиндра на этот раз, огорчило его еще больше. Он подошел к тряпичному марсианину, лежавшему на полу возле аппарата. Это нелепое чучело было единственным препятствием, мешавшим его браку с Эммой. Не в силах сдержаться, он отшвырнул его ногой в другой конец помещения. Кукла покатилась по полу, потеряв по дороге одну из лампочек Робертсона, заменявших ей глаза. Мюррей тряхнул головой. Ему требовалось
Он покинул склад и поднялся по лестнице, ведущей в его кабинет. Там он налил себе рюмку бренди. Уселся в кресло и не спеша смаковал его, стараясь успокоиться. Он не хотел поддаваться одному из своих неизбежных и бесплодных приступов бешенства, которые, после того как он влюбился, считал делом прошлого. Правильнее было все спокойно обдумать. Еще не все потеряно, еще есть время. Он взял со стола лист ватмана, на котором им самим был сделан карандашный эскиз марсианина на основе описания Уэллса, чтобы его люди могли взять рисунок за образец и воплотить его в действительность. Если бы писатель изобразил что-нибудь попроще… Но нет, это чертово подобие осьминога невозможно скопировать. Мюррей приехал в Лондон, думая, что заказ Эммы будет нетрудно осуществить, чистая формальность, которую нужно исполнить, прежде чем девушка навсегда окажется в его объятиях, но создание марсианина превратилось в сложнейшую задачу. Порой казалось, что легче слетать на Марс и пленить там одного из его обитателей. Приходилось признать: его фантазия, в которую он всегда верил, на сей раз подкачала. Он, организовавший для всей Англии путешествия в 2000 год, был неспособен воссоздать это дурацкое марсианское вторжение. Слишком уж он понадеялся на себя. Возомнил себя Великим Мюрреем, магом невозможного. Но жизнь только что продемонстрировала ему, что он всего-навсего Монти Гилмор, унылый кукловод. Он яростно скомкал рисунок и швырнул в корзину.
— Ну почему? — взревел он, вставая из кресла и подняв искаженное лицо к потолку, словно требовал ответа. — Почему ты создаешь мне такие трудности именно сейчас, будь оно все проклято? Я ведь не хочу нажиться на этом! Я всего лишь хочу, чтобы меня полюбила эта женщина!
Создатель пребывал в молчании, как это вошло у него в обычай с незапамятных времен. Мюррей издал жалобный вой, словно волк, угодивший лапой в капкан, и, не придумав более изощренного способа выразить свое недовольство, одним движением руки сбросил со стола все, что там лежало. Бумаги и книги тотчас разлетелись по полу. После этой выходки он глубоко вздохнул, немного успокоившись. Потом что-то смущенно пробормотал сквозь зубы. Тут нужна помощь. Да, помощь, причем быстрая. Но от кого? Мюррей раздраженно выглянул в окно и увидел то же солнечное утро, что час тому назад. Ему почудилось, что если он будет долго смотреть, погоде в конце концов передастся его дурное настроение: небо заволокут тучи, и разразится гроза.
Тут Мюррей увидел его. И сначала не поверил своим глазам. Действительно ли это он? Да, вне всякого сомнения: он! На противоположном тротуаре стоял, с явной досадой разглядывая фасад здания, Герберт Джордж Уэллс. И хотя он, конечно, не мог увидеть Мюррея из-за солнечных бликов на стеклах, тот поспешно спрятался за гардиной и стал с любопытством следить за писателем. Какого дьявола делает здесь Уэллс? Да, он внимательно изучал здание, но с какой целью? Разумеется, он не подозревал, что внутри находится Мюррей. Наверняка считал, что тот поселился в какой-нибудь другой части света, где благополучно проматывает свое состояние, укрывшись под фальшивым именем, что, кстати, соответствовало действительности. Но было ясно: старый театр по-прежнему служил для писателя воплощением ненавистной мечты Гиллиама Мюррея, так как на его птичьем лице застыло выражение, какое свойственно человеку, пришедшему на могилу заклятого врага, сожалея, что не он его прикончил. Но почему он появился именно сейчас? Почему он так организовал свой день, свою жизнь, чтобы в определенный момент занять именно ту часть пространства, куда упадет взгляд Мюррея? Подобная синхронность не могла быть случайной. Не было ли это знаком Создателя, большого любителя общаться со своими чадами с помощью таких хитроумных указаний? Спустя несколько минут Уэллс взглянул на карманные часы, бросил последний взгляд на здание театра и зашагал по Чаринг-кросс-роуд, покидая Сохо и направляясь в сторону Стрэнда. Похоже, он торопился.
Тогда Мюррей вновь уселся за стол, достал бумагу и несколько секунд крутил в руке свое новейшее вечное перо. Осмелится ли он сделать это? Нет. Да, конечно, да, у него не осталось другого выхода. Он относился к числу людей, умеющих распознавать знаки. А главное, он был отчаявшимся человеком. А отчаявшийся человек способен на все. Он наклонился над бумагой и приготовился написать самое унизительное письмо в своей жизни:
Полагаю, ты не удивишься, когда получишь письмо от мертвеца, поскольку ты единственный во всей Англии знаешь, что я жив. Зато тебя наверняка удивит причина, по которой я решил тебе написать, а она заключается в том, что я хочу попросить тебя о помощи. Да-да, ты все правильно прочел: я пишу тебе это письмо, потому что нуждаюсь в твоей помощи.
Позволь мне прежде всего не тратить время на то, чтобы приукрасить действительное положение вещей. Я знаю, что ты питаешь ко мне лютую ненависть, такую же, какую испытываю к тебе я. Это факт, и мы оба о нем знаем. Поэтому тебе нетрудно будет понять, какое унижение для меня — обратиться к тебе с этим письмом. Но я решил пережить унижение ради возможности получить твою помощь, что даст тебе достаточное представление о моем отчаянии. Вообрази, что я стою перед тобой на коленях и слезно умоляю, если это доставит тебе удовольствие. Мне все равно. Мое достоинство не стоит того, чтобы нельзя было им пожертвовать. Я знаю, что умолять о помощи того, кого считаешь своим заклятым врагом, абсурдно, но, с другой стороны, разве это не свидетельствует об уважении, о признании собственной неполноценности? И я признаю ее: я всегда хвастался своей фантазией, ты это знаешь. Но теперь я нуждаюсь в помощи человека с более богатой фантазией, чем у меня. Не знаю никого, чье воображение могло бы сравниться с твоим, Джордж. Это же так просто. Если ты мне поможешь, я постараюсь перестать тебя ненавидеть. Хотя понимаю, что это не может служить для тебя стимулом. Тогда подумай о том, что я останусь у тебя в долгу, а ведь я, как тебе известно, миллионер. Возможно, хоть это станет для тебя стимулом. Если ты согласишься мне помочь, ты сам укажешь цену своей помощи. Какую захочешь. Даю тебе слово, Джордж.
В какой же помощи я нуждаюсь, спросишь ты. Возможно, май ответ вновь обострит твою ненависть ко мне, потому что дело опять связано с одним из твоих романов, на этот раз с «Войной миров». Благодаря своему блестящему уму ты наверняка догадался, что я должен воспроизвести вторжение марсиан. Но заверяю тебя: на сей раз я не собираюсь ничего тебе доказывать и не пытаюсь извлечь из этого выгоду. Ты должен мне поверить. Я уже не нуждаюсь в подобных вещах. На сей раз мною движет то, в чем я прежде всего нуждаюсь и без чего погибну: любовь, Джордж, любовь к самой прекрасной женщине, какую я только видел. Если ты когда-нибудь был влюблен, то поймешь, о чем я говорю. Думаю, тебе будет очень трудно, даже, наверное, невозможно представить, что такой человек, как я, способен влюбиться, но если бы ты был с нею знаком, то удивлялся бы как раз тому, как можно в нее не влюбиться. Ох, Джордж, ее чары сокрушили меня, и уверяю тебя, что ее огромное состояние не имеет к этому никакого отношения, ибо, как я уже сказал, у меня больше денег, чем я мог бы истратить в нескольких воплощениях. Нет, Джордж, я имею в виду ее обворожительную улыбку, золотистую кожу, удивительную нежность взгляда и даже очаровательную привычку крутить в руке зонтик, когда она нервничает… Ни один мужчина не может остаться равнодушным к ее красоте.
Но для того, чтобы добиться ее, Джордж, я должен устроить так, чтобы первого августа на общественном пастбище Хорселла обнаружился марсианский цилиндр и чтобы из него вышел марсианин,
точно такой же, какой описан в твоем романе. И я не знаю, как это сделать! Я уже все перепробовал, но, как уже говорил, моя фантазия не безгранична. Я нуждаюсь в твоей, Джордж. Пожалуйста, помоги мне. Если у меня все получится, эта девушка выйдет за меня замуж. И я уверяю: если это произойдет, я перестану быть твоим врагом, потому что тогда Гиллиам Мюррей умрет окончательно. Прошу, умоляю тебя помочь бедному влюбленному.С уважением
Мюррей наклонился и вперился глазами в письмо, в эти кривые строчки, выведенные еще не просохшими чернилами на белой бумаге, за которые ему было так стыдно. Возымеют ли действие его слова? Тут ему пришло в голову, что, пожалуй, разумнее было бы угрожать Уэллсу, припугнуть его тем, что, например, Джейн может попасть в аварию на велосипеде, но он сразу же отбросил эту идею. Возможно, человек, каким он был раньше, так бы и поступил, но не теперешний влюбленный. Он был почти убежден: Уэллс ему поможет по той простой причине, что считает себя лучше него, Мюррея, и не замедлит это продемонстрировать. Такого рода трюки всегда проходили с морально цельными людьми, а Уэллсу, несомненно, хотелось считать себя одним из таких. Мюррей же всего-навсего потеряет свое достоинство, а это для него мало что значит. Рядом с Эммой он вновь перестроится и возродится как более достойный человек, как совершенно иная, незапятнанная личность, освобожденная любовью. Он подул на чернила, вложил листок в конверт и запечатал его.
На следующий день он отправил письмо. И стал ждать.
Он ждал и ждал.
И снова ждал.
Так продолжалось до тех пор, пока он не понял, что Уэллс ему никогда не ответит. Похоже, писатель не собирался ему помогать. Ненависть оказалась сильнее, чем думал Мюррей, она ослепляла и отравляла его. Некоторое время Мюррей подумывал о том, чтобы послать Уэллсу новое письмо, еще более раболепное, или даже самому отправиться к писателю, упасть к его ногам и обнять тощие коленки, после чего у того не останется другого выхода, если он хочет продлить Мюррею жизнь, кроме как помочь ему. Но в конце концов он отбросил оба варианта, поскольку в глубине души знал, что они бесполезны. Уэллс не станет ему помогать, если только Мюррей не похитит его и не заставит делать это под пыткой, а потом, разумеется, прикончит, чтобы тот не выдвинул против него вполне обоснованное обвинение. Но мы уже поняли, что подобные методы для Мюррея ушли в прошлое. Таким образом ему придется действовать самому, в одиночку. И закончить работу как можно раньше, не то первого августа Эмма Харлоу взглянет с торжествующей улыбкой на общественное пастбище в Хорселле, где от легкого летнего ветерка чуть колышется высокая трава, но нет никаких следов вторжения чужой цивилизации в восхитительный земной покой.
XX
Но почему Уэллс не ответил на его письмо ни на следующий день, ни через два или три дня, позволив, чтобы их печальная череда растянулась на целый месяц? Может быть, он его не получил? Или же решил попросту проигнорировать, совершенно не собираясь доказывать Мюррею, что он лучше него? Все эти вопросы беспокойно кружились в голове у отчаявшегося Мюррея, словно мухи, пытающиеся выбраться из его черепа наружу. Но нам нет нужды пребывать в неизвестности, поскольку достаточно проникнуть в мысли самого Уэллса с помощью небольшого сюжетного отклонения, чтобы разрешить все сомнения. Так что позвольте мне покинуть старый театр и полететь вместе с душами умерших в эту ночь над самым большим городом мира — к теперешнему местонахождению упомянутого Уэллса.
Но постойте! Скоро рассвет, и зрелище, открывающееся с высоты, немного напоминает заранее поставленный спектакль: трубы тысяч фабрик, теснящихся вдоль улиц, выбрасывают дым, который смешивается с поднимающейся над Темзой густой пеленой, чтобы образовать знаменитый лондонский туман, в то время как в разных местах начинает слышаться металлический перезвон лопат дворников, убирающих с улиц конский навоз. Это словно первые аккорды мелодии, которым тотчас вторит поскрипывание множества тележек, направляющихся на рынок Ковент-Гарден и расцвечивающих все вокруг, словно вспыхнувшая радуга, пестрыми красками своей поклажи: моркови, тюльпанов, капусты и черешни. Присмотримся к последней. Разве не кажется, что она хранит под своей красноватой кожурой утреннюю прохладу? Так и хочется дотронуться до ягод, погрузить руки в гору свежести. Но у нас нет на это времени. Если мы устремим свои взоры на Ист-Энд, самую заброшенную часть города, куда, как любят повторять остряки из Вест-Энда, даже агентство «Томас Кук и сын», способное отправить вас в Тибет или в самую что ни на есть черную Африку, не сумеет доставить, то увидим, как в его не самых нищих кварталах устало начинают очередной рабочий день ремесленники, из последних сил борющиеся с бедностью. Наиболее любопытные из вас наверняка не смогут удержаться и тайком заглянут в окна наемных комнат, где ютятся семьи с четырьмя или пятью детьми, причем кто-нибудь из них непременно болен чахоткой, и ему не слишком полезно вдыхать чад керосиновых ламп либо зловоние, исходящее от ящиков с наполовину сгнившими фруктами, которые бродячим торговцам некуда девать, и они складывают их тут же, в комнате. Бедные люди, рожденные для несчастий! Даже смерть не дает им покинуть их тесный ад, потому что, когда они умирают, их обряжают в саван и не выносят из комнаты, а перетаскивают со стола на кровать и обратно в зависимости от того, собирается семейство обедать или спать, до тех пор пока не появляется возможность их похоронить. А за этими кварталами с домами из закопченного кирпича, после улиц, заполненных торговцами скобяными изделиями, истребителями крыс, продавщицами спичек и старьевщиками, мы попадаем в Уайтчепел или Олдгейт, где собираются люди, в которых общество не нуждается, юноши, готовые тупо убить за несколько шиллингов, девушки с разрушенными от долголетнего чесания льна легкими, чья красота медленно угасает на утопающих в грязи тротуарах, и орды бледных и чахлых ребятишек, слоняющихся по улицам в поисках чего-нибудь похожего на детство. Однако, если мы глянем в противоположном направлении, поверх длинных и тоскливых очередей нищих, начинающих собираться возле ночлежек, этих изможденных и голодных людей, что всю ночь прятались от полицейских с фонариками, которым приказано не разрешать им ночевать на скамейках и площадях столицы, то окажемся на чистеньких улицах Вест-Энда. Там город просыпается более энергично и активно, поскольку обитатели этой его части, видимо, считают, что жизнь — стоящая вещь. Взгляните на море цилиндров и зонтов, переполняющее Стрэнд и близлежащие улицы, на ряды магазинов, торгующих отечественными и заморскими товарами. По его превосходно вымощенным улицам снуют двухэтажные омнибусы, двуколки и даже трубочисты на велосипедах с перепачканным сажей лицом, вооруженные огромным ершом на цепочке для чистки дымоходов, словно направляются на средневековый турнир, и на каждом углу радостно приветствуют служанок в безукоризненно белых фартуках, а симпатичный полицейский следит за гармонией в этом мире, об изнанке которого ничего не знает либо не хочет знать.
Но не дадим себя отвлечь картинам медленно пробуждающегося города и продолжим свой путь к небольшому дому в окрестностях Лондона, а точнее — в Вустер-парке. Там, в просторной комнате на первом этаже, через полтора месяца после того, как Мюррей отправил ему свое отчаянное письмо, то есть как раз в тот день, который был назначен для прибытия марсиан, Герберт Джордж Уэллс спокойно спал, полагая, что новое утро, ожидавшее его за занавесом восхода, ничем не будет отличаться от других.
Исходя из того, что мы знаем о нем, мы ждем встречи с образчиком поистине счастливого человека: любящая жена безмятежно спит у него под боком, да и слава, к которой он стремился многие годы, наконец пришла, и он может купаться в ее лучах. Да, судьба улыбается Уэллсу, успех начинает согревать его озябшую плоть. Однако обстоятельства никогда не сделают счастливым того, кто по своей натуре не предрасположен к счастью, а Уэллс был рациональным, стоическим и опасливым человеком и потому склонным скорее не наслаждаться счастьем, а относиться к нему с недоверием. Воспользуемся тем, что он сейчас спит, чтобы попробовать разгадать, словно речь идет о не поддающемся расшифровке папирусе, его бедную и противоречивую душу, и попытаемся понять, почему, в отличие от своей жены, мирно спящей сном младенца, он беспокойно крутится в постели, словно расшатанный зуб во рту у ребенка.