Капли времени
Шрифт:
Когда мама насильно втолкнула меня в группу, я немного примирилась с горькой судьбой: воспитательница с утра была другая – Елизавета Геннадьевна. График у них был посменный, одна до обеда, другая с обеда до вечера. Елизавета Геннадьевна вчера была в вечерней смене, значит, сегодня она с утра. Она была гораздо мягче и спокойнее Надежды Викторовны, с вежливыми словами после полдника и ужина ко мне вчера не приставала, и при виде её я слегка успокоилась, отцепилась от мамы и пошла в группу.
В первые же детсадовские дни я обзавелась двумя заклятыми подружками, с которыми продружила до самого окончания подготовительной группы. Заклятыми же они для меня были потому, что каждая из них хотела дружить со мной, но категорически не желала дружить и
Девочек звали Аля Рафалова (коротко стриженые чёрные волосы, узкие чёрные глаза, сердито поджатые губы) и Лиза Миронова (круглое лицо, мягкие каштановые волосы и тихий голос). Первой ко мне подошла Лиза, поделилась в песочнице формочками и ведёрком и мы начали ковырять песок вместе. Рафаловой это почему-то не понравилось. Она подошла нахмуренная, оттолкнула Лизу и прошепелявила:
– Не играй с ней, давай я с тобой буду играть.
От такого напора я растерялась, а Лиза заревела, но отступать и не подумала. Через минуту девчонки уже дрались, а я таращилась на них, не понимая, почему нельзя играть втроём. Песка, что ли, мало?
Как поступить в такой ситуации, я так и не смогла сообразить, но меня выручила Елизавета Геннадьевна. Она, конечно же, сразу заметила драку, развела девчонок в разные стороны и обеих наказала, не желая разбираться, кто виноват и кто первый начал. Посадила в беседке по разные стороны от себя до конца прогулки. Девчонки молча дулись друг на друга, а в конце прогулки, когда все отправились в группу, обе демонстративно приклеились ко мне.
Вольно или невольно воспитательница, подсказала им выход – одна слева, другая справа. Между собой они держали вооружённый нейтралитет, чтобы снова не нарываться на наказание, но иногда их выдержка давала сбой и драки, хоть и редко, всё-таки случались. Зато счастью одной не было предела, если другая заболевала и не являлась в садик. В таком случае здоровой счастливице я доставалась целиком. Ну, а всякие простуды в детском саду не редкость.
Отдельная детсадовская тема – мальчики. Случалось, кто-нибудь из мальчишек начинал задирать девочек, но особых драчунов у нас в группе не было. Мне нравился Денис Фоменко, сын воспитательницы Елизаветы Геннадьевны, кудрявый блондинчик. А Денису нравилась Аня Гольцова. Так как на меня он не обращал никакого внимания, а дружил с Аней, я немедленно записала Аню в красавицы и стала исподтишка за ней наблюдать, пытаясь понять, в чём же секрет её привлекательности.
Разглядывала и размышляла. Красивые глаза? Нет. Вполне обычные, у меня не хуже. Волосы? Тоже нет. Улыбка? Ну может быть… Два верхних зуба у Ани были значительно крупнее других и слегка выдавались вперёд, из-за чего создавалось впечатление, что она всё время прикусывает ими нижнюю губу. Словом, типичные кроличьи зубки.
Ничем другим Аня больше не выделялась, и я решила, что именно в этом заключается секрет её привлекательности для Дениса. И решила тем же способом обратить на себя его внимание. Стала старательно выпячивать свои верхние зубы и прикусывать нижнюю губу. А так как у меня-то зубы были нормальных размеров, эта улыбка красавицы давалась мне с превеликим трудом. Но я очень старалась. Почти на всех фотографиях трёх-четырёх лет у меня старательно прикушена нижняя губа.
Но все мои старания не производили на Дениса никакого впечатления, со временем я смирилась и стала дружить с Лёнькой Груздевым. Он частенько словно ненароком оказывался рядом со мной, разнимал моих заклятых подружек в драках, помогал мне застёгивать сандалии и заступался за меня, если кто-то из мальчишек начинал задирать.
Во время тихого часа ни мне, ни Лёньке спать не хотелось. Пока воспитательница за нами наблюдала, мы оба старательно делали вид, что спим. Но стоило ей отойти и заняться своими делами, как мы тут же начинали целоваться. Когда же уставали тянуться друг к другу губами
с раскладушки до раскладушки, то просто держались за руки, краем глаза следя за дверью, чтобы успеть расцепить руки, если вдруг войдёт воспитательница.Летом нашу группу отправили на детскую дачу «Мишутка» за Междуреченском. С детским садом я худо-бедно смирилась: Лёнька, подружки – и вечером мама забирала домой. А на даче предстояло прожить месяц. Я не очень хорошо представляла себе, сколько это, поняла только одно – вечером меня забирать домой не будут. А маму с папой я увижу только на выходных, в родительский день.
Но несмотря на мои протесты, меня всё-таки отправили на дачу. Ехали мы часа два, и дорога принесла дополнительные мучения: меня буквально минут через двадцать начало ужасно тошнить от бензиновой вони и бесконечной тряски на загородной дороге. И тошнило не меня одну, почти половину группы. В результате этого водителю приходилось постоянно останавливаться, а воспитательницы выводили тошнотиков на свежий воздух минут на десять подышать и протошнить.
Смирившись с неизбежностью дачной жизни, я старалась не думать о доме и понапрасну не реветь. А были такие дети, кто рыдал всю первую неделю чуть ли не постоянно. Меня же немного утешило то, что на даче был телевизор и два раза в день нам разрешали смотреть мультики. Почти как дома.
На прогулке мы ловили улиток, наблюдали, как смешно они высовывают рожки и ползут по руке, оставляя на ладони мокрый и липкий след. Разглядывали их спиралькой закрученные раковинки. Ну и как все советские дети, жевали смолу с сосен, лезли в муравейники, ловили ёжиков и поили их молоком с разрешения воспитателей.
Тоскливо становилось только вечером, перед сном, когда все дети уже лежали в кроватях, а в окнах отсвечивал закат. Даже с Лёнькой целоваться надоело, и просто хотелось домой. Но реветь я не решалась. Тех, кто рыдал, воспитательницы называли плаксами и велели перестать «уросить». Мне это слово казалось ужасно неприличным, и я никак не хотела услышать его в свой адрес. Поэтому если и плакала, то только перед сном, в подушку, чтобы никто не слышал.
Но всё рано или поздно заканчивается, кончился и мой месяц заключения. Остаток лета я почти всё время проводила у бабушки с дедушкой, которые жили недалеко от нас, в частном доме на горе. В детстве гора была очень крутой, а со временем от дождей сильно размылась, сползла и дом оказался уже в самом низу горы.
Дом был не очень большой: веранда, сени, кладовка с лестницей на чердак, кухня, подпол, две комнатки и посередине зал с четырьмя окошками. Во дворе – собака. Собаки периодически умирали, появлялась следующая, но всех называли Тайга.
Одну из них, чёрную, я очень любила и делилась с ней игрушками, когда взрослые не видели. Тайга принимала их с благодарностью и радостно грызла. Мне же за это регулярно влетало, стоило бабушке обнаружить у Тайги в будке очередную изгрызанную куклу.
После мамы с папой деда я любила больше всего. Когда бабушка начинала кричать и ругаться на него, мне становилось деда ужасно жалко, так как он в препирательства с бабушкой никогда не вступал и отмалчивался на все её обвинения. По малолетству я совершенно не понимала, чем бабушка недовольна и насколько справедливы её претензии. Просто услышав, что она снова ругается, я молча подбегала к деду, залезала на колени и принималась его обнимать, стараясь таким способом защитить и утешить. Дед также молча меня обнимал.
Чувствуя, что и меня в ответ любят не меньше, я нахально пользовалась этим и регулярно просилась к деду «на ручки». Дед, в отличие от родителей, никогда мне в этом не отказывал и ездила я на нём до шести своих лет, особенно зимой, мотивируя свою просьбу тем, что сама я идти не могу, «у меня валенки кружатся».
С мамой такой финт давно не проходил, на моё нытьё она резко отвечала:
– Иди давай, а то портфелем огрею, чтобы валенки не кружились!
Мне стало интересно:
– Как это: портфелем огреешь? У тебя, что, портфель разве горячий?