Капитан Соколин
Шрифт:
Здесь все другое. И сосны другие. И воздух. И река. А там, за бурными волнами Амура, на том берегу — враг, живой, реальный, с винтовками, пулеметами, гранатами.
Второй месяц живет здесь, в тайге, Соколин, и каждая ночь тревожна. Он не может спать. Ему мнятся выстрелы, разрывы гранат. Граница… Да, он сам просил об этом. Сам этого хотел. Он еще не привык к «чапаевской» академии. Но готов к бою каждую минуту.
Здесь все другое. Только люди свои. Те же друзья и товарищи, родные и близкие, хоть узнал их только вчера.
Но вот Галю повидать до сих пор
Внезапно Соколин вздрагивает. Он слышит знакомый голос полковника.
Новый командир полка, кандидат партии полковник Седых выступил против приема красноармейца Гордеева в ряды коммунистической партии.
Все насторожились. Полковника еще знали мало. Но орден Красного Знамени на его груди говорил о былых боевых заслугах.
Полковник характеризовал Гордеева как нерадивого, своенравного бойца, бывшего одним из худших в полку, которым он, Седых, до сих пор командовал.
Гордеев стоял бледный, неподвижный. Он хмуро смотрел на Дубова. Комиссар с недоумением вслушивался в слова полковника.
Здесь, на Востоке, Гордеева любили, привыкли к песням его, и хлебам его, лучшим во всей округе, знали его любовное отношение к оружию. Но полковник не будет бросать слов на ветер. К словам полковника надо прислушаться.
Соколин видел смущение в глазах коммунистов, недоуменные вопросы во взглядах, колебание. Старая неприязнь к полковнику опять накипала в нем. Он не даст полковнику обманывать собрание. Командир полка клевещет на Гордеева. Почему? Зачем? В этом Соколин не мог сейчас разобраться. Ом посмотрел на Дубова, и недоуменные взгляды их скрестились.
Надо было принимать решение. Гордеев сумрачно поник у стола. Он уже не слушал речи полковника. «Все равно, — думал он, — все поверят полковнику. Но капитан Соколин…»
Он умоляюще взглянул на капитана. И капитан понял его взгляд.
— Прошу слова, — сказал Соколин.
Полковник еще не кончил. Он остановился, и лицо его сердито передернулось.
Внезапно стремительно распахнулась дверь. Ветер ворвался в клуб, принеся с собой запах хвои и надвигающегося дождя. Вместе с ветром вбежал дежурный по полку. Увидев его, все вскочили с мест. От волнения он не мог говорить. Он задыхался.
— Тревога… тревога, товарищи! — наконец выдохнул дежурный. — Японцы перешли нашу границу.
«Вот оно, настоящее», подумал Соколин. Сердце его усиленно билось. Глаза горели. Надо поднимать батальон, вести его в бой. Каков приказ? Он посмотрел на полковника. Тот нервно теребил бороду. Все ждали приказа.
— Спокойно, товарищи, — сказал комиссар полка Дубов, — спокойно. Разойтись по своим подразделениям. Объявляю перерыв до окончания боя.
Японцы, перейдя границу, заняли рощу на высоте с отметкой 201.
Комбат Соколин получил приказ — выбить противника.
Комиссар полка Дубов пошел в бой с батальоном Соколина.
Узнав о его решении, полковник Седых скептически прищурил глаз,
но ничего не сказал комиссару.«Авторитет наживает», подумал он враждебно.
И Дубов понял, что именно так и подумал о нем полковник. На одно мгновение мелькнула мысль: а можно ли оставлять полковника одного с полком? Но он тут же подавил эту мысль, сочтя ее недостойной.
Ночь была тревожной. Соколин лежал за кочкой на шинели и напряженно вглядывался в тьму. Ему казалось, что вчерашний эпизод перехода границы японцами — не обычная, случавшаяся не раз пограничная перестрелка. «Началось…» думал Соколин. И на его долю выпадет в первые же минуты войны встретиться лицом к лицу с врагом в жестокой схватке.
— Товарищ капитан, — подполз к нему Василий Гордеев, — на опушке японцы…
У Соколина, находящегося с первой ротой, было два станковых пулемета и несколько ручных. Японцы начали наступать на заре.
После двухчасовой пулеметной перестрелки японцы пошли в атаку. Они двигались перебежками, ложились, но лежа не стреляли.
С криком «банзай» японцы вскакивали на колени, стреляли и опять падали.
По перебегающим бойцам японцы огня не вели. Они ждали, пока боец остановится, и тотчас по месту приземления открывали огонь из винтовок и ручных пулеметов.
Гордеев первый разгадал их тактику. При перебежке он упал и немедленно перекатился на несколько метров в сторону. Японцы продолжали сосредоточенным огнем обстреливать место, которое он покинул.
Несмотря на волнение и неотвязное постыдное чувство страха перед пулей, Гордеев усмехнулся. Провел самураев! Скоро его примеру последовали и другие бойцы.
Стрелял Гордеев беспрестанно. Винтовка его накалилась и обжигала руку. Одна из вражеских пуль, просвистав совсем близко, опалила щеку. И каждый раз, услышав свист пули, он задыхался и закрывал глаза.
Но стрелял он метко. Он видел, как упал от его пули бежавший впереди других японец, несомненно офицер, и чувство уверенности в себе все более вытесняло боязнь перед вражеской пулей.
Это была первая схватка с врагом. Это еще не была настоящая война. Еще не иступили в бой танки, самолеты, артиллерия. Противник только разведывал, только проверял бдительность красной заставы.
Убитые и раненые японцы лежали в пограничной зоне. Огонь японцев был менее меток. Но и красные потеряли уже не одного бойца.
Вдруг Гордеев вспомнил, что он посадил перед боем партию хлебов и наступает срок вынуть их. Уйти из боя? Невозможно. Но пропадет хлеб! Это тоже невозможно.
Он подполз к отделкому и попросил разрешения сбегать в тыл — вынуть хлебы. Отделком неодобрительно покачал головой. «Трусит парень, — подумал он, — пули испугался». Но разрешил отлучку на полчаса.
Гордеев промчался мимо удивленного капитана. Прибежал он в батальон вовремя. Поставив в угол винтовку, вынул хлебы. Хлебы были румяные, пышные, с поджаристой коркой, известные гордеевские хлебы. На этот раз хлебы особенно обрадовали Гордеева. Но любоваться ими было некогда. Он покрыл теплые буханки полотенцами и побежал обратно.