Капитан Лаце
Шрифт:
— Офицера белогвардейца, должно быть, — сказал Яцько, пересчитывая патроны. — Две штуки ещё в обойме сидят, а полагается восемь. На что же это его благородие остальные потратил, хотел бы я знать…
— Что ты там бормочешь? Говори ясней! — сказал с „Камбалы“ инструктор в самое ухо Яцько.
Водолаз даже вздрогнул. Он совсем забыл, что у него в шлеме телефон.
— Да так, ничего… поднимай наверх. Всё осмотрено.
Пыльнов остался на палубе один. Он посмотрел вверх на исчезающие, словно в тумане, ноги Яцько, спустился с мостика и пошёл на камбуз.
Там уцелели только плита да котёл,
Пыльнов пошарил среди всего этого хлама и поднял бачок, совсем такой же, какой недавно подобрал возле буксира.
— Надо и этот Бородулину отдать. Пускай у него их пара будет.
С бачком в руках Пыльнов поднялся на борт „Камбалы“.
Начались работы по подъёму „Орла“. Водолазы промывали под днищем судна тоннели и протаскивали сквозь них стальные полотенца.
Эти полотенца были такие гибкие, словно их выкроили из холста. А на самом деле каждое из них было сделано из прочнейшей стали и весило пудов пятьдесят.
Пока велись подготовительные работы по подъёму судна, несколько водолазов занимались разгрузкой трюмов. Они строили и отправляли наверх бочки, ящики, кули.
Подняли десятка два мешков с мукой. Мука была такая, что хоть сейчас пеки из неё пироги. Внутри каждого мешка оказался будто другой мешок из теста толщиной сантиметров в пять; на солнце это тесто быстро затвердевало, и муку легко пересыпали из этого двойного мешка в мучной ларь на „Камбале“.
Бородулин целый день сортировал консервы, выбрасывая вздувшиеся банки, пробовал на вкус масло, сохранившееся под водой, как в погребе, сушил мыло, которое пролежало в воде пятнадцать лет и не растворилось: в солёной воде мыло не мылится.
И всякий раз, когда водолазы после разгрузки поднимались на палубу, Бородулин спрашивал, посмеиваяь:
— Ну что, братцы, сундук с музыкой не нашли? И флакончика египетского тоже нет? И книги нет? Ну, так я и знал. А ещё водолазы называются — искатели жемчуга!
— Подожди, Бородулин, — говорил ему Пыльнов, — всё разыщем.
И в самом деле разыскали. Сначала книгу, а потом и сундук.
Однажды вечером в камбуз вошёл Пыльнов и протянул обеими руками коку что-то похожее на разваренный кочан капусты.
Это была знаменитая рукописная книга повара Жана-Анри Блока. Море размыло её и слизало чернила. И только в самой середине книги уцелела одна короткая запись:
„Взять пятнадцать листиков желатина, стакан портвейна и один фунт миндаля…“.
— Ну, ничего, — сказал обрадованный Бородулин, осторожно принимая рассыпающийся подарок. — Тут, конечно, немного сказано, но дальше я и сам придумаю. Чем тебя отблагодарить?
— Ладно, сваришь по этой книге парадный обед, — засмеялся Пыльнов и вышел.
На другой день в трюме „Орла“ снова работал Пыльнов. То и дело подавал он наверх сигналы:
— Подымай!
Боцман Груздев стоял у лебёдки и распоряжался подъёмом.
— Вира помалу!
На палубу тяжело опускались
заплесневелые бочонки и мокрые тюки.И вдруг над бортом заплясал на стропе небольшой ящик, коричневый, с железными углами.
— Не твой ли сундучок, Михаил Терентьевич? — спросил кочегар Жуков. — Поспорим, что он.
— Нет, — сказал боцман, вскинув голову.
Тут ящик опустился на палубу, и с него сняли строп.
Боцман наклонился к нему, повернул его с боку на бок и вдруг сказал, разводя руками:
— А ведь, правда, мой. Зря отказался. Только разве он такой был? Обработало его море, — и не узнать даже.
Открыть сундук было нелегко. Проржавели петли, уголки. Музыка тоже заржавела. От зеркальной полировки не осталось и следа.
Как только сундук почувствовал давно забытое солнце, он словно поморщился — все древесные прожилки пошли волнами.
Кочегар Жуков, любитель всякой замысловатой механики, долго разглядывал сундук боцмана.
— Давай, Михаил Терентьевич, я его тебе отремонтирую, — вызвался он, — может, и музыка в нём опять заработает.
— Что ж, попробуй, — согласился боцман. — Только не верится мне что-то, чтобы он опять заиграл. Да и пропади она, эта музыка. Мне бы „Орла“ посмотреть… Скорей бы уж его подымали.
— Подымут, — сказал Жуков. — А я тебе как раз к подъёму и музыку налажу.
Настал день подъёма „Орла“. Вся Команда столпилась у бортов и ждала той минуты, когда море взбурлит пенными шапками и вслед затем выскочит из воды дюжина наполненных воздухом понтонов, похожих с виду на длинные стальные бочки. А между ними, подхваченный стальными полотенцами, всплывёт „Орёл“.
Неожиданно на палубе заиграла негромкая музыка. Было похоже на то, что кто-то выстукивает молоточком по стёклышкам сигнал „побудку“. Это играл отполированный, блестящий и гладкий, как зеркало, сундучок боцмана. Все захлопали в ладоши.
И в эту же минуту показался „Орёл“, весь обросший звёздами, голотуриями и морской капустой — не то пароход, не то подводный цветник.
— Ура-а! — закричали на палубе. И все разом, точно по команде, оглянулись на боцмана.
А боцман стоял у лебёдки в своей парусиновой робе, в больших брезентовых рукавицах и высоких болотных сапогах. Он один не кричал „ура“, а молча, сняв шапку, пристально смотрел на трубы, мостик и мачты всплывающего судна.
Он встречал не транспорт „Орёл“, а плавучую могилу, поднятую с морского дна.
— Шлюпки на воду! — скомандовал капитан.
Через несколько минут боцман, инструктор и Пыльнов были уже на „Орле“.
Шлёпая по лужам и наступая на хрустящие ракушки, ходил боцман по палубе, пока помпы отсасывали воду из нижних отсеков.
Он поднялся вместе с инструктором на капитанский мостик, постоял перед дубовой дверью, а потом, взяв в руки лом, принялся вскрывать дверь. Она треснула и отошла от косяка.
Инструктор и боцман вошли в капитанскую рубку.
Добрых полчаса они — не выходили оттуда, а когда вышли, боцман торопливо набивал свою трубку, и табак сыпался у него из-под дрожащих пальцев на палубу. Инструктор дер жал под мышкой плоский пакет, завёрнутый в восковую бумагу. Оба они шагнули через борт и спустились по шторм трапу в шлюпку.