Капитальный ремонт
Шрифт:
– Так что Волковой в карауле, вашскородь, - доложил Сережин сконфуженно, чувствуя, что с Волковым он распорядился что-то не так.
Лейтенант быстро взглянул на него и так же быстро отвел глаза. Преданное лицо Сережина мгновенно покрылось капельками пота. Этот взгляд был хорошо понятен Сережину: он означал длинный разговор в каюте с глазу на глаз (лейтенант никогда не ругался перед строем, оберегая авторитет фельдфебеля), и пойдет этот разговор о его, Сережина, глупости, самый обидный разговор... И верно, мог бы догадаться, что Волковой в этом мачтовом аврале у лейтенанта правой рукой ходит!.. Сережин выразил на лице полное раскаяние и запоздало вздохнул, высоко подняв свою жирную грудь.
Ливитин стоял нахмурясь. По глупости Сережина Волковой погиб
– А Тюльманков где?
Сережин вспотел окончательно (вот уж денек задался!) и стал, путаясь, объяснять:
– Дозвольте доложить, вашскородь: Тюльманкова господин старший офицер орла сейчас драить послали, аккурат перед разводкой... как он, значит, бачок мимо мусорного рукава сполоснул... а они аккурат на бак проходили, а он на глазах... враз они его на орла...
Мгновенный гнев, неожиданно для самого Ливитина, застлал перед ним фронт вздрагивающей пеленой.
– Белоконь!
– сказал он так резко, что Сережин вздрогнул.
Белоконь отчетливо шагнул вперед.
– Возьмешь людей, спустишь там обрезки на палубу, - продолжал Ливитин, сдерживаясь и не подымая глаз, - поднимешь настил, приготовишь к клепке... Сережин, разведи людей на горденя, как утром... Где старший офицер?
– На правом шкафуте, вашскородь, - сказал Сережин поспешно и участливо, как тяжелобольному.
Ливитин быстро пошел на другой борт, и Сережин проводил его сочувственным взглядом.
– Озлился, - сказал он вполголоса Белоконю, - как озлился! Счас у них со старшим мордокол будет. Карактерный, когда ему впоперек! Бери людей, а то еще чего дождемся...
Ливитин лавировал по палубе, беззвучно ругаясь. Отсутствие Волкового и Тюльманкова вышибло у него почву из-под ног. Оба они - слесаря в прошлом были выбраны лейтенантом для резки стальных труб мачты; собственно, в них и заключался секрет презрительного отказа Ливитина от помощи механиков, и именно они должны были сегодня утереть нос скептикам с лейтенантского стола, утверждавшим, что Ливитину так или этак придется призвать на мачту варягов, когда дело дойдет до клепки настила над обрубленной мачтой. И оба выбыли из строя в решительный момент! Один - по серости Сережина, с которого и спрашивать нечего (исполнительный болван, и только!), другой - по капризу Шиянова, узколобо, не считающегося с особыми качествами матроса. "Бачок!.." Солдафон, тупица...
Шиянова Ливитин нашел перед второй ротой. Боцмана шли за ним истовым и торжественным крестным ходом, предводимые Корней Ипатычем. Когда Ливитин нагнал их, Шиянов наставлял в чем-то Нетопорчука, который молча шевелил губами, повторяя про себя приказание, чтобы запомнить и, упаси бог, не перепутать. Ливитин остановился в выжидательной позе. Разговор шел о выкидывании на баржу лишнего дерева.
"Цусимские страхи", - зло подумал Ливитин и усмехнулся. В этом распоряжении было что-то от желания страуса спрятать голову в песок.
Призрак пожара деревянных предметов на корабле висел над флотом с Цусимы, когда железные корабли, перегруженные деревянной отделкой, горели от раскаленных японских снарядов, как костры. И хотя горела не столько деревянная мебель, двери и внутренние трапы, сколько десятками слоев наложенная на все корабельное железо краска, однако в поцусимских кораблях строители, напутанные прецедентом, расшибли в усердии лбы: двери, трапы, каютные шкафы и командные рундуки, даже письменные столы - все было сделано из железа. И это несгораемое железо было покрыто опять-таки тем же, два раза в год наращиваемым слоем краски, воспламеняющейся охотнее дерева, что не раз ядовито подчеркивал в кают-компанейских спорах Ливитин, отстаивая минимальный комфорт офицерских кают. Он позволял себе вслух полагать, что дело не в том, чтобы
строить несгораемые корабли, а в том, чтобы уметь ими маневрировать так, чтобы их не расстреливали в упор. И тут же ехидно предлагал проект несгораемого рояля из лучшей крупповской стали.– Понял?
– говорил между тем Нетопорчуку Шиянов, и Корней Ипатыч за его спиной подбадривай Нетопорчука движением стертых коротких бровей и значительным поджиманием толстых своих губ.
– Пройдешь по шхиперским, по тросовым, там ведь у вас черт его знает что накидано... Всякое лишнее дерево - понял?
– в баржу! Сообразишь сам на месте. Что очень нужное - оставь. Остальное - вон!
– От пожара... Снаряд - он попадет, и затлеет... Понял?
– добавил от себя Корней Ипатыч.
– Так точно, - сказал Нетопорчук, медленно соображая, и вдруг, осененный мыслью, поднял голову: - А с палубой как, вашскородь? И шлюпки опять же?
– Я тебе о шлюпках что-нибудь говорил?
– повысил голос Шиянов.
– О палубе говорил? Рассуждаешь, болван!
– Сказано - по шхиперским и по тросовым, понял?
– добавил опять Корней Ипатыч и показал для верности кулак.
– Бери десять человек - и марш!
Ливитин злорадно усмехнулся: Нетопорчук ударил в точку. Ливитин никогда не восхищался Шияновым, считая его тупицей и солдатом, а сейчас просто ненавидел за пакость, подложенную с Тюльманковым. Вопрос Нетопорчука с точностью фотоаппарата восстанавливал вчерашний спор за обедом, когда Ливитин тонко язвил по поводу деревянного настила палубы. Медные полосы на ней, идущие от борта к борту, прикрывали стыки тиковых досок и были рождены тем же, Цусимой навеянным страхом пожара. Предполагалось, что по мобилизации корабль, споров эти медные швы, мгновенно скинет с себя парадную деревянную кожу, и освобожденная палубная броня тускло засверкает на его спине боевыми тяжелыми латами военного несгораемого снаряжения.
Но командир и Шиянов решили палубы не обдирать.
Палуба, белые доски, мытые и скобленные изо дня в день, палуба - краса корабля, палуба, чистая, как операционный стол, - не могла быть снята перед призраком пожара. Голая скользкая броня, прикрытая ею, была бы до отказа безобразной. Кто из настоящих морских офицеров мог принести такую жертву? "В конце концов, - оправдывал Шиянов себя и командира, - пожар на верхней палубе легко потушить. Но пожар внизу..." - и здесь он значительно поднимал палец, считая разговор оконченным.
– Андрей Васильевич, разрешите на минуту, - сказал Ливитин, и Шиянов отошел от боцманов.
– Я прошу освободить Тюльманкова от наказания, он нужен мне сейчас на мачте.
Шиянов повернул к нему усталое и недовольное лицо:
– Какой Тюльманков? В чем дело?
Ливитин объяснил. Шиянов поморщился:
– Николай Петрович, это не в моих привычках, вы отлично это знаете. Я никогда не отменяю наказаний.
– Я прошу не отменить, а отсрочить, Андрей Васильевич, черт с ним, пусть после хоть всю ночь драит.
Шиянов смотрел на него, соображая.
– Нет, - сказал он потом, - что вам загорелось? Как же так? Он, наверное, уже орла чистолем вымазал, надо кончить... Выдраит - прошу, берите куда угодно... И потом... это деморализует матроса. Наказание должно быть мгновенным, иначе он не поймет его смысла. Простите, Николай Петрович, у меня дела...
Шиянов повернулся к фронту. Ливитин опять почувствовал застилающую фронт и Шиянова пелену в глазах. Когда он так близко к сердцу принимал корабельные дела?.. Спокойствие и циническое равнодушие давно, еще с мичманских лет, были его щитом - и вдруг?.. Нервы, очевидно, распустились за эти дни. Если сейчас заговорить со старшим офицером, будет явный скандал и резкие слова. Положим, они будут справедливыми, но стоит ли тратить нервы? Шиянова не переломишь, на таких идиотах вся флотская служба стоит. Черт с ним, с орлом и с Шияновым, в конце концов не до ночи же будет Тюльманков чистить орлиные перышки... Ливитин отошел, соображая, как ему обойтись без Тюльманкова и все-таки не призвать механических варягов на клепку мачты.