Камыши
Шрифт:
Я снова снял куртку и надел на Веру.
— Господи, — по-прежнему глядя в море, наконец произнесла она, села в лодку и, сжавшись, попыталась как бы целиком оказаться под курткой. — Виктор Сергеевич, я не прошу у вас никакой помощи. Просто мне очень хочется, чтобы наша с вами встреча… наша встреча на этой земле не показалась вам досадной…
Она встала и, обняв себя руками, сделала несколько быстрых шагов возле лодки.
— Может быть, нам пробежаться по берегу, и вы согреетесь? Давайте, Вера, — предложил я. — Это сразу поможет… («Вера, Вера, Вера, Вера… Я верю тебе, Вера», — но я этого сказать не сумел.)
— Мы однажды ехали с ним в такси по Феодосии. — Она то садилась на лодку, то снова вставала. — Его любимое слово «покупцуем»… У меня всегда перед глазами эта жуткая сцена… Нет, нет, это не холод, Виктор Сергеевич, — покачала она головой. — Это знаете что? Это радость. Это радость от того, что я наконец-то расскажу вам правду… о себе.
Она подошла к лодке, встала на нее коленями и села на свои ноги лицом к обрыву. Теперь и ноги ее почтя целиком оказались под курткой. Море было пустое и тихое. Но светилось оно холодно.
— Так теплее. Уже совсем тепло, — выговорила Вера, глубоко вздохнув. — Я еще в Ленинграде и студенткой и даже аспиранткой была голубой, совсем голубенькой девочкой, а потому… теперь-то я понимаю… заранее искореженной и не готовой к жизни. Такая зловеще стерильная питательная среда. Цветочек, выросший у бабушки под репродуктором. Тем более бабушка-то учительница. — Она говорила это, иногда
В общем, мне дали маленькую комнатку, маленькую зарплату и маленькое дело… Жизнь как будто не заметила меня и не замечала. И вот вдруг… Я вдруг обнаружила, что лошади едят овес… Я это вдруг открыла, Виктор Сергеевич. И вы не можете себе представить мой ужас, когда однажды я сделала это открытие, что лошади вот уже тысячу лет едят овес, а Волга впадает в Каспийское море. Как просто, но мне было жутко. Как жутко… Мне вырвали зуб — это больно. В автобусе из сумочки у меня вытащили всю зарплату и деньги, которые прислала бабушка. Одалживаться стыдно. Просить, объяснять, унижаться… Надо было считать каждую копейку. Я начала работать над интересной темой, нашла хорошего руководителя. Он повез меня показывать курганы и пытался повалить на землю, а потом еще и ударил. Я по ночам лежала в своей крохотной комнатушке, смотрела в потолок, а у меня под ухом сивые, бурые лошади хрустели и хрустели овсом. И вот этот овес сыпался и сыпался на меня. Я на своем потолке разглядела, что ведь в людях-то, оказывается… Оказывается! — усмехнулась она. — Есть в людях и хитрость, и жадность, и коварство, и подлость, и низость, и глупость, и открытое подхалимство, и зависть, и лживость, и братоубийство. Господи, помню, подумала я: еще-то почему мы так хорошо понимаем Шекспира? Еще-то почему? Да ведь потому, что в людях бежит та же кровь, а лошади так и едят свой овес. — Голос ее дрожал, и она куталась в мою куртку. — И я почувствовала себя песчинкой, сиротой…
(«Но ведь ты и была, была сиротой, Вера, — захотелось мне сказать, обнять ее. — Действительно была…»)
— …Я самым настоящим образом испугалась этой жизни, Виктор Сергеевич. А ума, ума и всего-то хватило, чтобы понять самое элементарное, азбучное: что вокруг не рай и далеко не праздник справедливости. И мы — люди. Да и что такое справедливость? Я лишь позже поняла, и, может быть, благодаря моему мужу, что справедливо только естественное. Я однажды как будто проснулась совсем в незнакомом месте… Я должна, я хочу все это вам сказать. — Она замолчала, вспоминая что-то, потом, как зимой, дохнула на руки. — Какая началась наивная и откровенная борьба за жизнь. Я повесила у себя над зеркалом плакат: «Лошади едят овес». Большими буквами. И вдруг, как никогда, заинтересовалась собой, своей прической, платьями. Вам не смешно?
— Нет, не смешно, Вера.
— Но мой плакат, естественно, оказался роковым. Я говорю: «естественно», потому что и лошади, и вся эта мишура были от желания спрятаться от жизни за стеной. Я решила, что стена — это муж, семья. Одним словом, в меня был влюблен… один научный сотрудник. Познакомились на вечеринке, у подруги. В Керчи ведь есть такой же рыбный институт, как в Ростове, но только Керченский институт все больше переключался с Азовского моря на океан. Вот там он и работал, занимался планктоном Азовского моря. Энергичный, очень живые глаза, а улыбка, мне казалось, мечтателя. Я действительно не замечала в нем недостатков. Чего же мне было еще ждать? Я решила, что, конечно, судьба. Он много работал, действительно готов был носить меня на руках. Мы поженились. И я считала, что у нас все как нужно. И вдруг через год он сделал карьеру. То ли случай, то ли поддержка Глеба Степанова, который довольно часто наезжал в Керчь… В общем, он стал начальником каких-то больших экспедиций, выезжавших в океан. И я не понимаю, почему и как, но буквально у меня на глазах… я не успела заметить, передо мной оказался совершенно другой человек. Да, вот именно как подменили… уже под хмелем, какой-то ажиотаж с деньгами, с тряпками… И уже много позднее я стала припоминать, анализировать… у него и прежде что-то такое было заложено в характере. Он и прежде любил доставать… не покупать, а именно доставать пусть и ненужное, но дефицитное. Кругом связи. Даже в мясном магазине, даже в кино. Правда, в кино у него мать работала кассиром. Он ее стеснялся. Но все это я стала понимать гораздо позже. А сначала… Сидела по вечерам, листала справочники, изучала для него этот азовский планктон, а он, как потом выяснилось, давно решил бросить эту диссертацию… я сидела, переписывала страницы, а он в это время ездил по колхозам и читал доклады об Индийском океане. Убеждена, и на Ордынке этой был. Конечно был… Я ничего не понимала… я не понимала этого предательства. А он, помню, заявил мне вполне серьезно: «Жизнь как океан — хапай, что попадет, и побольше. Не то хапанут другие». И, знаете, я даже тогда решила, что это его вынужденная ирония над самим собой. Вам еще не надоело? — с горечью засмеялась она.
— Нет, совсем нет, Вера, — ответил я, пытаясь сдержать дрожь. — Вы были одна… И в каких-то двадцать пять лет.
— Да, мне даже сначала казалось, что счастлива. Появилась хорошая квартира… Но, слава богу, моя комнатушка осталась… Вот как взошел мой овес, Виктор Сергеевич, — раздался ее короткий ледяной смех. — Мой муж казался мне личностью. Мне нравилось, что у него не было никаких сомнений, ходил по городу чуть ли не как хозяин. Красив, умел одеваться, ездил на охоту, охота была его хобби… Он был человеком без ошибок. Все знал, все предвидел… доставал какие-то обои, какую-то особую газовую плиту… а я уже смотрела на все это как-то со стороны. Он, наверное, почувствовал этот холод и все больше швырял деньгами, заваливал меня дорогими вещами. Приезжал за мной на работу иногда уже в двенадцать, в час дня и говорил: «Поехали обедать. Не могу без тебя даже обедать…» А мне уже стали невыносимы эти обеды до вечера, купеческие поездки в Ялту, его собутыльники, эти пьянки, на которых решались рабочие дела. Как будто пир во время чумы. Мне показалось, что в нем стала появляться какая-то неуверенность… Этот океан словно убивал его. А я все еще надеялась вернуть его к прежней работе. Но однажды, помню, поймала себя на мысли: «Господи упаси… только бы у нас не было детей…» Как все это объяснить? Вы можете? — остановилась она, взглянув на меня.
— Наверное, он был любопытным человеком, — сказал я.
— Наверное, до какой-то поры, — ответила она. — А сейчас, когда вспоминаю, когда думаю обо всем… Во время последней своей экспедиции он был в Индонезии и еще где-то. Я спросила его, что он там видел. И знаете, он мне сказал, что видел там дешевую кожу и что там еще можно купить слоновую кость. Привез, представляете, две табуретки под красной кожей. А в стенную газету писал стихи об Азовском море… Нет, хватит. Больше уже не хочу… так гадко. — Она подняла голову и попыталась улыбнуться. — Вы, наверное, не ожидали?.. Вечер-то какой…
— Нет, нет, Вера, говорите, говорите. — Я чувствовал, что она словно освобождалась от прежнего. — Я ведь понимаю, что вы рассказываете мне о своей жизни.
— О жизни, — кивнула она. — Потому и решила рассказать именно вам. — В ее голосе опять появилось напряжение. — Я бывала у него в институте и видела, как он умел преображаться, надуваться, как пузырь, и вдруг где-нибудь в коридоре начинал говорить с людьми фразами чуть ли не из передовицы. Но тут же, отвернувшись, подмигивал мне. У него была одна особенность… или свойство, которое я принимала прежде за обаяние. — Она помолчала. — Так вот эта его трогавшая и других особенность заключалась в том, что он в самых серьезных ситуациях не мог побороть одолевавшей
его почти детской улыбки. Чем больше старался, чем больше хмурился и принимал озабоченный вид, тем сильнее рвалась из него эта радостная, циничная улыбка. Мне трудно передать вам эту борьбу на лице. Он словно сам не относился к себе серьезно, словно сам до конца не верил, что ему по стечению каких-то обстоятельств досталось право распоряжаться, решать. И в душе уже не верил, боялся, ведь был даже без кандидатской; по его прежней теме защитился уже другой. Вся его карьера была делом случая, каких-то новых для института условий. Я скоро увидела, что в институте к нему относились кто с недоумением, кто с иронией, а кто почти с брезгливостью. А с начальством он умел ладить. Начальству он казался чуть ли не поэтом Азовского моря, который, однако, внял суровой необходимости идти в океан. Тут была кое-какая игра. Перед начальством он был ученым, но не каким-то заумным, от которого неизвестно что ждать, а земным, понятным, доступным и главное — надежным. С ним всегда можно было договориться. Его формула «Наука — это политика» работала как будто точно. Меня иногда вдруг одолевала мысль: а может быть, он прав? Должность, зарплата — какие не снились многим. Но я разгадала и это. Поняла, почему он не делал видимых ошибок. Я открыла этот древний ларчик. Все его деяния, слова, позы оборачивались одним, упирались в одно — ухватить, выгадать, присвоить. Он всегда был ловцом ситуации. Но, открыв это, я опять пыталась оправдать его: а может, в этой жизни так и нужно, вот так и следует жить? Лошади едят овес… И мой муж был точнейшим доказательством того, как может преуспеть самый что ни на есть заурядный человек. Одно могу сказать определенно: в мою жизнь пришло ощущение неустойчивости, близкой и неминуемой катастрофы. Это ощущение не проходит и до сих пор. Вот-вот что-то может случиться, рухнуть, низвергнуться. Каждую минуту я на острие, когда ничего не стоит потерять равновесие. — Она выпрямилась, глотнула воздуха, словно действительно задыхалась. — Начался распад, смещение… именно смещение. Мне даже трудно сейчас в это поверить. Я в общем-то почти забросила собственную работу. Сперва растворялась в его жизни, а потом растерялась. И уже заставляла себя думать, что, может быть, умный в этом мире не тот, кто умный, а тот, кто имеет знакомства, связи. Меня уже интересовал не тот, кто имел больше знаний, а поневоле тот, кто мог промолчать, если я не была на работе. Вот как все переворачивалось, смещалось. — Она попыталась усмехнуться. — Нет, я, наверное, не сразу все поняла. Все, очевидно, было не в той последовательности, как я вам говорю. Во всяком случае… Однажды… пришел логический конец… Так вот, мы были в Феодосии. В субботу. Нормальный человек вряд ли даже может поверить в подобное… И ведь поехали-то в галерею, посмотреть Айвазовского. Посмотрели действительно. Пообедали в ресторане. Как всегда, с коньяком. Как страшный сон, — усмехнулась она, покачав головой. — Да… Вышли из ресторана, и он увидел знакомую «Волгу», которая возвращалась в Керчь. Мы сели на заднее сиденье. Вместе, — она говорила все медленнее. — Был шторм и очень сильный ветер. Мы сели, поехали… Нет, мы не ссорились, ничего… Он снова попытался обнять меня. Потом вынул из кармана пачку рублей, новенькую, упакованную в банке. По правде сказать, я тогда не задумывалась над тем, что денег у него было больше, чем он мог получить в институте. Он вынул эту пачку, разорвал обертку и протянул эти сто рублей мне: «За один поцелуй. Швырни их в окно, чтобы все видели, что это едешь ты». Мы еще ехали по городу… и не знаю почему, от какого-то накопившегося раздражения, от бессилия я швырнула их от себя. Ветер понес их, как листовки. И вот у меня перед глазами улица. — Вера невидяще смотрела перед собой. — Люди на тротуаре сначала застыли, не понимая, что это значит. Кто-то засмеялся… Кто-то кричал нам… Потом… — Она замолчала.Я видел, что ее не то что знобило, а колотило. По морю снова скользнул прожектор.
— …И вот, Виктор Сергеевич, не жизнь, не мой муж, а я сама себе стала противна, невыносима. Наверное, именно тогда я начала все переоценивать и поняла, что гибну… Невыносима и обстановка этой квартиры, незаслуженно богатая, словно украденная, и все эти расставленные по углам заморские раковины, морские звезды и табуретки под красной кожей. И мой муж с его неубиваемой улыбкой и кривлянием… Он пытался учить английский и французский и, выпив, начинал изъясняться со всеми с помощью какой-то немыслимой каши. Я начала перечить ему во всем. В ответ сцены, голодовки, ревность, порванные вещи. Стыдно признаться, сколько я пролила слез. Короче говоря, я ушла и подала на развод. Он заявил: «Ничего, поживешь на свою зарплату — вернешься». О! — вырвалось у нее. — Не могу вам передать… — Она опустила голову, потом опять выпрямилась, словно пыталась сбросить с себя какую-то тяжесть.
Ее душили слезы, но она справилась с собой.
— И какое счастье, — наконец проговорила она. — Я вернулась в тишину. Моя железная кровать, самые обыкновенные стулья… Это был покой, а я не понимала прежде, как это хорошо. Начала работать, принесла кипу книг по специальности, написала статью. Надо отдать ему должное, он страдал, но не мешал мне, ждал, когда я вернусь сама. Время от времени только звонил и спрашивал, не нужны ли деньги. — Она словно потеряла какую-то мысль, а когда заговорила, ее голос показался мне даже спокойным. — Ровно за две недели до развода к нам в институт приехал заместитель министра. Мужа сняли с должности… Ночью, как раз накануне нашего суда, он пришел. Никогда в жизни не видела более несчастного и прибитого человека. Сидел на краю стула и рыдал, как ребенок. Сказал, что все из-за меня. Что он давно раскис и потерял форму. Все эти тряпки, рестораны оттого, что он должен был меня покупать, потому что я не любила его и он это чувствовал. Я поломала ему карьеру и жизнь. И вот тут-то… то ли его слезы… Нет, я подумала: а может, не справилась с жизнью, может, еще не сделала всего, что могла… Я вернулась к нему… да, чтобы начать все сначала. Еще раз… И это была моя самая большая ошибка. Я ведь уже точно знала, что не любила его. Он действительно приободрился, какое-то время не пил и сказал, что все равно выплывет. Кажется, мирно, тихо, и вдруг снова старое: он попытался очернить, утопить… кого бы вы думали? Своего собутыльника Глеба Степанова. А петля эта наша затягивалась. Выяснилось, что он давно был замешан в каких-то спекуляциях, что-то незаконно вывозил или провозил, не знаю… От него решили избавиться и перевели на рыбзавод, недалеко от Керчи. Напившись, он кричал, что покончит с собой. Ну, об этом лучше… К тому же сохранил привычку жить шикарно и на широкую ногу. Вокруг него появились какие-то темные люди… махинации с этой рыбой. В прошлом году он узнал, что Глеб Степанов в Темрюке, нагрузил чемодан заграничными винами и поехал мириться, надеясь вернуться в институт. Мне он сказал, что поехал чинить бабушкин дом. Ложь… И вот этой весной бабушка заболела. Он испугался, что я не вернусь. А я решила: устроюсь здесь в школу и буду продолжать дело всей нашей семьи. Ему я сказала, что подумаю о наших отношениях, и просила не приезжать, тем более что бабушка почему-то относилась к нему хорошо. Целых три месяца его не было. Я уже построила себе воздушный замок: может быть, он взял себя в руки и решил оставить меня. Даже подала заявление в школу. Нет, все же приехал и снова… как сейчас слышу этот жуткий, страшный стук в стекло. Было очень рано… Снова пьяный. Начал трясти яблоню. Весь черный, похудевший. Мне стало жалко его, по-настоящему жалко… Опять объяснения, рыдания… А в середине августа от него одна за другой сразу несколько телеграмм. Умолял, чтобы я приехала на сутки в Ростов, что это его последняя просьба. Поехала. Оказывается, в Ростове был Степанов и мой муж попросил его, чтобы тот помирил нас. И я пообещала, что вернусь в Керчь. Даже дала слово. Вот так случай свел нас с вами в одном ресторане… Ну и все, — с облегчением проговорила она. — Возвратилась сюда и сказала себе, что жизнь все рассудит. Смирилась и даже успокоилась. Вот, Виктор Сергеевич, я вам и рассказала про лошадей и овес. Теперь вы знаете, кто я… — Она замолчала.