Камыши
Шрифт:
— А за что же его убили — Назарова? — спросил я.
Цапля выдержал мой взгляд.
— Назарова? Его? А за рыбу. Ага? — Он посмотрел на меня, улыбнувшись. — Он же не человек был. Милиционер. А ему чего — из его кармана? Ни себе, ни другим, Степанов хоть сети не рвал. Тут весь берег на рыбе. Еще-то чего? Рыба — всем харч. А лиманам все равно хана. Вот и наелся за рыбу. Убрали.
Я не мог прочесть, что у Голого на ноге. Из-под трусов виднелись только кончики букв.
— Ну, а вы-то, ребята… сами кто же такие?
Голый взглянул на меня, оценивая и прищурившись. Потом скривился и снова сплюнул в лиман:
— А мы не рыбаки. Мы ее только кушаем. Косари
— Ну да, — закивал Цапля. — Косари мы. Косари. А ее кушаем. На острове живем. В шалаше… Ордынка вон там. А убили тома, в той стороне.
На руке у Голого тоже татуировка: пронзенное стрелой сердце, под которым стояло: «В — 1965». Я подумал, что это следы тюрьмы. Стрижка короткая, а брови лохматые. На пальце толстое серебряное кольцо. Всем телом я ощущал на себе его тяжелый, давящий взгляд, и у меня возникло желание устроиться в этой лодке как-то так, чтобы одновременно видеть сразу двоих. Пока я прикидывал, как мне сесть, Голый приподнялся, и я увидел у него на ноге нижнюю строчку: «…МАТЬ РОДНУЮ…»
Я сел верхом на скамейку, достал ручку и записал в блокнот:
«НАЧАЛЬНИК ПРИЕМНОГО ПУНКТА СИМОХИН. БРИГАДИР ПРОХОР КРИВОЙ. СВИДЕТЕЛИ ЕГОРОВ И КОВАЛЕВ. КОСАРИ».
— Ну а вас в чем же обвиняют, если честно? — спросил я потверже.
— Меня?
— Вас, — повторил я.
Вода переливалась, и лучше всего было сидеть, опустив голову, и смотреть только вниз. Воздух вдруг показался мне бронзовым, погустевшим.
— Нас? А потому, что ракетницу нашу у него… у Назарова… когда тело нашли… Ага? В плаще. А мы, значит, после работы, как сегодня, в Темрюк ехали… На субботу и воскресенье каждый раз уезжаем…
«…УЖЕ ПОЛМЕСЯЦА ТАСКАЮТ. ТУТ НЕ КАЖДЫЙ ДЕНЬ РУБЛЬ ЗАРАБОТАЕШЬ. У НАС БЫЛА СВОЯ РАКЕТНИЦА, ЧТОБЫ НОЧЬЮ НЕ ЗАБЛУДИТЬСЯ. МЫ НЕ МЕСТНЫЕ. Я ИЗ АХТАРЕЙ. А САНЯ ИЗ ЕЙСКА. ТАМ РАБОТЫ НЕТУ…»
Голый не спускал с меня глаз и только время от времени вертел на пальце свое кольцо.
«…РУЖЬЕ В ТОТ ВЕЧЕР ОСТАЛОСЬ В ШАЛАШЕ…»
— Мы сперва по лиману шли, а потом уже гирлом, где карава стоит. Ага? Гирло у нас — то же самое, что ерики: соединяют лиманы. А карава — сеть большая колхозная… Но мы сперва по лиману. Дождь пошел…
«…ДОЖДЬ…»
— …Смотрим: лодка, а там Симохин — начальник пункта. У камыша… Мы рубашку увидели белую. Он модный. Стиль… Нейлон.
Голый приподнялся на локте и не сказал, а крикнул так, что его голос вонзился в меня:
— Ты… лопоухий… чего разбрехался?
— Про Назарова, Саня, — икнул Цапля. — Я и говорю: нас обрехали, а мы с тобой, значит, после работы ехали. Ага? Мы рыбой не торгуем, у нас зарплата идет… Нам рыба зачем?.. А Прохор Назарова еще весной на лимане избил. Все знают.
Голый закрыл глаза, как будто заснул.
«…КРОМЕ НИХ В ТОТ ВЕЧЕР НА ЛИМАНЕ БЫЛ СИМОХИН… СИМОХИН… (СТРАННО, В БЕЛОЙ РУБАШКЕ ВЫЕЗЖАТЬ НА ЛИМАН.)»
— А следователь говорит: почему у Назарова была ваша ракетница? А где его собственная ракетница? А мы-то что? Он, может, свою утопил… А за это таскают. Ага? Вы запишите.
Я перевернул страницу:
«…В ТОТ ЖЕ ВЕЧЕР НА ЛИМАНЕ БЫЛ ШОФЕР КИРИЛЛОВ…»
— Вон он и сейчас на пол-литру удит — Кириллов, — показал Цапля на какую-то непонятно изогнутую тонкую фигуру словно выраставшую из воды.
Голый по-прежнему лежал неподвижно и как будто отсутствовал.
— Ну
а Степанов-то где был? — спросил я.Голый открыл глаза, и Цапля, застыв, уставился на него.
Из уток по-прежнему чаще всего нырки. Они подпускали нас очень близко.
Цапля вздохнул, улыбнувшись мне, и чуть повернул лодку. И кажется, он успел произнести монолог перед тем, как у них едва не началась драка.
— Назаров, значит, у нас ракетницу отнял. Не положено. А с ним чего говорить? Подавись. Мы с Саней дальше, в Темрюк. Мотор то у нас… Ага? Барахло. Списанный. Дождь к тому же. Тут опять лодка. Кто? Прохор сидит. А нам чего? Мы, значит, мимо. Соображения-то нет. Нам то еще далеко. А как отъехали порядком — выстрел! Трах! Трах по лиману. Я — на моторе. А Саня — так. Думаем, что такое? Но Назаров-то влево, как будто к нашему шалашу, а стрельнуло-то вроде там, где мы бригадира Прохора видели. А мы уже в гирле как раз, где карава колхозная. Но мы караву не трогали, у нас своя сеть есть. А возле каравы лодка. Инспекция!.. А там, смотрим, Степанов. Мы ему крикнули, а он в лодке под брезентом. Увидел нас и с перепугу — бамц — ракету! Кто, говорит, стрелял?..
«…СТЕПАНОВ ДАЛ РАКЕТУ… У КОСАРЕЙ ЕСТЬ СЕТЬ…»
— …Еще — бамц! Потом мотор завел и тикать. Ага? А у нас рыбы не было. Нам рыба зачем? Мы не колхозники. Мы и следователю на очной…
— Так Степанов-то?.. Он в чем виноват — Степанов?
— А как же? — удивился Цапля. — Назарова убивают, а Степанов спит. Они же вместе дежурили. Вот Назарова и убили. Только мы с Саней видели, а то бы ему сошло. А может, он специально спал? Прохор Назарова подстерег, а Степанов проспал на дежурстве. Дружки? Да? Собутыльники. Какой же он инспектор?
И тут Цапля привстал, потянулся за спичками, нажал рукой на весло, торчавшее из-под тростника, и среди зеленой подстилки я вдруг увидел широкий серебристо-красный сазаний хвост. Он был почти прозрачный, упругий и, мне показалось, вздрагивал. Приглядевшись, я различил еще несколько больших рыб, укрытых тростником, тростником замаскированных.
Я поднял голову, услышав крик Голого.
Сперва пошевелилась меченая нога, потом другая, левая рука на борту, изо рта ругань, и он взлетел, подняв эту свою проштемпелеванную ногу — НЕ ЗАБУДУ МАТЬ РОДНУЮ, — и закрыл своим телом воду и солнце.
Лодка качалась.
— Ну, чего, Саня? Чего? — закрылся руками Цапля.
— Дешевка… — обрушилась на него матерщина.
— А я же говорю: косари мы. Косари, говорю, Саня. Мы-то ни при чем. Ага?
Это «косари» звучало у него почти как алиби.
— Павидла… паровозом пойдешь на суде… Главным пойдешь…
Поднимаясь, Голый разбросал ногами тростник, и я увидел, что рыбы под ним гораздо больше, чем я предполагал. Лещи, судаки и сазаны…
Мне пришлось взяться за борт, так нагнулась лодка, едва не зачерпнув воды.
Цапля, прикрываясь руками, шагнул ко мне, точно искал защиты. И все же не увернулся.
— А я, Саня, ага? Все как надо. У нас мотор-то, куда уйдешь. Ведь не мы же, Саня… Назаров, может, свою ракетницу утопил…
— Оторва!
— Я, Саня… Мы ж, Саня… — Он сплюнул кровь. — Ага?
И я увидел, что он смотрит на мой блокнот.
Я встал перед Голым, рискуя перевернуть лодку.
— Сядь, ясно? Не трогай его.
Голый внимательно посмотрел на меня, подумал и, выругавшись, сел к мотору, а Цапля — весь рот улыбка — перешагнув через скамейку, глотая воздух, упал на четвереньки и по-собачьи стал забрасывать рыбу тростником, показывая мне круглые заплаты, которые, видно, пришил сам, — так неумело.