Камеристка
Шрифт:
Национальное собрание этим законом объявило, что революция закончилась. Оно старалось подчеркнуть социальные преимущества революции.
Почти все взрослые мужчины третьего сословия могли принимать участие в выборах, за исключением актеров, которые все еще пользовались дурной славой, как и мошенники, попрошайки, шлюхи и босяки, протестанты и евреи.
Вскоре после этого избирателями позволили стать и протестантам; евреям пришлось ждать до 27 сентября 1791 года, когда они тоже стали равноправными гражданами государства.
— В великолепной Декларации прав человека ведь буквально написано: «Люди рождены свободными и равными в правах и могут лично или через своих
— Состоятельные делегаты могут сколько угодно льстить бедным и обхаживать их, но в глубине сердца они всегда будут презирать их как бесполезных паразитов, — раздраженно заметил Жюльен.
Максимилиан Робеспьер был одним из немногих, кто боролся против разделения на активных и пассивных граждан; он требовал права голоса для всех. На это ему ответил Дюбуа де Кранче, ставший позже якобинцем.
— Кроме нищих и бродяг нет других неактивных граждан. Потому что каждый гражданин, который занимается каким-нибудь делом, или по крайней мере имеет крышу над головой, может, соответственно, оплатить тридцать или сорок су налога.
Страх за свою собственность — вот что нужно считать причиной деления на два класса. Наряду со слугами они лишили права голоса еще и тех людей, которые не платят налогов не менее их трехкратного заработка в день. Большое количество крестьян, не владеющих землей, большинство наемных рабочих и часть ремесленников тем самым лишились права голоса.
Затем пошли еще дальше. Группу активных граждан снова поделили, и из-за этого значительная часть ее лишилась права голоса. Выборы должны были проводиться в главном городе кантона соответствующего департамента.
Крестьяне, поденщики, ремесленники и мелкие торговцы, которые не хотели бросать работу и поэтому не являлись к месту выборов, также теряли право голоса.
В «Друге народа» все было четко изложено: «в 1791 году во Франции насчитывалось всего двадцать шесть миллионов человек. Из них четыре миллиона триста тысяч активных граждан, из которых три миллиона мужчин в избирательном возрасте не имели политических прав».
— Каждый мыслящий человек задаст себе вопрос, что все это имеет общего со свободой, равенством и господством народа. — В утешение расстроенный папаша Сигонье налил себе еще стаканчик.
Жюльен был взбешен.
— Тогда мы могли бы сразу оставить старый режим, и не нужно было бы ходить окружным путем через революцию, если в конце концов ничего не меняется.
От досады он стукнул кулаком по столу, и я задала себе вопрос, неужели я просто не хотела до сих пор замечать, что мой любимый в глубине души всегда одобрял революцию и теперь просто разочарован ее результатами. Но, признаюсь, для меня это не стало серьезным потрясением.
— Что, собственно, имеют в виду, говоря «активный гражданин»? Для меня активные
граждане — это те, кто штурмовал Бастилию, и те, кто пашет землю, — заметил Жюльен.Глава девяносто пятая
Что касается последнего, то я вспоминала о своем дяде Эмиле. Из последнего письма Бабетты я знала, что он отказывается платить соответственно причитающиеся плату за аренду земли и проценты своему землевладельцу — уже не графу Эдуарду дю Плесси, а его сыну. И барщину при всех необходимых работах в поместье дю Плесси он и другие крестьяне в Планси выполняли только за вознаграждение.
Молодой граф сначала попытался заставить строптивцев делать это с помощью суда, но потом заметил, что судьи затягивают дела. Он, раздраженный, сдался, однако от эмиграции отказался. Вместо этого он встретился с крестьянами и пришел с ними к соглашению. Это дало ему то преимущество, что люди не стали бунтовать и поджигать его замок. Многие из людей его сословия косо смотрели на него за такое «братание с этими гадами».
— Мой пасынок один из немногих, кто может свободно ходить по деревням, не опасаясь быть убитым. — Мадам Франсина испытывала облегчение, говоря это.
«Как ты видишь, — писала мне мать в своей несколько наивной манере, — все идет так, как хотела революция».
Еще всего лишь год назад она высказывалась против любого изменения власти.
И потом она еще добавила:
«Эмиль сказал, если будут выборы, он не даст себя удержать, поскачет туда, сколько бы много работы ни было на подворье или в кузнице. Своим правом он хочет воспользоваться».
Во время дискуссий по вечерам у моей госпожи я услышала, что большинство из того, что требовали радикальные демократы, такие как Робеспьер, Марат и Дантон, не было включено в окончательный текст закона, совсем наоборот.
Крупная буржуазия могла торжествовать, но в бедных кварталах Парижа продолжалось брожение. Мелкая буржуазия оставалась, как правило, на стороне революции. Они ведь на своей шкуре испытали, что такое старый режим; они чувствовали себя собственно носителями идей революции.
Связь между крестьянами и землевладельцами была разорвана. Земля, которую обрабатывали крестьяне, стала теперь их собственностью, и они могли ею свободно пользоваться или даже продавать. Мне это стало понятно только тогда, когда Бабетта написала, что Эмиль вместе с соседями раздумывает: они советовались, не попытаться ли им посеять пшеницу. То поле, что подальше от двора — до него идти часа два пешком, — Эмиль продал и на эти деньги купил кусок земли поближе к дому. Кроме того, он планировал увеличить число молочных коров, а вот овец разводить больше не хотел. Этим занимались теперь слишком многие, считал он, и поэтому на этом много не заработаешь. «Ты видишь, дочь моя, — не без гордости добавляла она, — твой дядя думает уже как буржуа».
Он и должен был так делать, если хотел выжить. Теперь он отвечал за себя и своих близких сам.
Важной темой для всех стали церковные земли. Во Франции они составляли не менее пятой части всей площади; в некоторых департаментах доходило даже до двух пятых. Стоимость этих латифундий оценивалась от двух до трех миллиардов ливров. Так писали в «Друге народа» господина Марата — а он обычно очень тщательно все изучал.
К тому же доверие к высшему клиру во всей Франции было подорвано. Католическое население возмущалось доходами духовных лиц, которые по праву считались причиной падения морали среди высшего духовенства.