Каменное море
Шрифт:
– Теперь вы понимаете, Виктор Петрович, какую я постиг тайну. Вы, наверное, уже поняли, что Иоанна Каподистрию я не случайно называл именем «благодетеля». Это его условное у гетеристов наименование… Хотя есть и другое у него имя – «архимандрит».
Высшими степенями в тайном обществе являются «пастыри», «архипастыри», «посвященные» и «начальники „посвященных“.
Об устройстве своей тайной организации, о ее целях рядовые члены общества имеют очень туманное представление. Поэтому и я ничего вам сообщить не могу.
Низшие члены организации знают лишь нескольких гетеристов, таких же низших, как и они. Да и «иерея», что принял их в общество.
Иереи, мне кажется, не намного больше осведомлены о своем тайном обществе и его руководителях Они тоже
Вот и все, что я могу вам изложить на сей счет, – закончил свой рассказ Раенко.
Сдаржинский грустно усмехнулся.
– Благодарю от всей души за ваш подробный рассказ… Вы поведали мне столько удивительного… Хотя не могу скрыть, заинтересовали пуще прежнего. Теперь меня еще сильнее занимает вопрос: кто же в этом обществе «Филики Этерия» является «незримой властью»? Кто?
…Лишь через много лет они все же узнали, что этой таинственной незримой властью были… три скромных жителя Одессы, неизвестные греческие патриоты – Афанасиос Цакалов, Эммануилос Ксантос и Николаос Скуфас. [52]
52
Афанасиос Цакалов – уроженец греческого города Янины, сын московского купца, несколько лет учившийся в Париже, где вступил в общество «Гостиница греческого языка», которое было близко карбонарийским организациям. Возвратись весной 1814 года из-за границы, Цакалов встретился с Ксантосом и Скуфасом.
Эммануилос Ксантос – уроженец Патмоса, поселился в Одессе в 1810 году и служил приказчиком у богатого купца.
Николаос Скуфас приехал из Греции в Одессу, где открыл торговое заведение…
В конце 1814 года эти три друга-одессита создали тайную революционную организацию, которой они и дали название «Филики Этерия».
Благодаря энергии и недюжинным организаторским талантам основателей тайного общества А. Цакалова, Э. Ксантоса и в особенности Н. Скуфаса «Филики Этерия» через несколько лет выросла в многочисленную тайную организацию, проникшую во все слои греческого общества. «Побратимы», «рекомендованные» и «иереи» появились во всех европейских столицах, во многих русских городах, селах и деревнях. В городах Морей, Эпира, Фесаллии, на всех островах Греческого архипелага.
Членами организации стали не только бедняки, но и богатые кодзабасы – помещики, знатные чиновники султана, фанариоты и высшее духовенство. Богатая и влиятельная верхушка греческого общества всерьез и не помышляла о вооруженном восстании с целью свержения султанского правительства и освобождения родной страны от иноземного ига. Им и под «игом» султана жилось неплохо…
Руководители тайного общества не только тщательно скрывали, кто стоит у кормила организации, но и сами охотно распространяли всякие небылицы о «незримой верховной власти»… [53]
53
Только слухи, специально распространяемые руководителями, что незримая высшая власть – не что иное, как сам русский царь император Александр Первый, а также его министр Иоанн Каподистрия решительно повлияли на многих богачей греков – они вступили в ряды «Филики Этерии». Это было очень важно, так как приближался день вооруженного восстания и требовалось сплотить все силы греческого общества на борьбу с грозным врагом. Если бы
греческая знать только догадалась, что тайным обществом руководит не русский царь и его министр, а никому неизвестные мелкие одесские купцы – это было бы ударом по престижу тайного общества.XII. В день весны
Весенние дни в Одессе были ненастными – непробивные туманы чередовались с длительными дождями. Только однажды под вечер над серовато-синими тучами задрожала многоцветная радуга.
Натали в окошко увидела, как сквозь черные мокрые ветки деревьев, словно сквозь решетку, пробилась сияющая цветистая полоса.
– Изумительно! Радуга такой ранней весной! Посмотрите-ка скорее! – обратилась она к только что вошедшему в комнату Сдаржинскому.
Виктор Петрович припал лицом к оконному стеклу, где, как на пере из павлиньего хвоста, играли светящиеся краски.
– Красиво! – сказал Сдаржинский. – Теперь мне ясно, почему народ связывает с радугой все хорошее в своих приметах.
– Увы, кузен! Я не знала об этом. Расскажите.
– Пожалуйста. По общей примете радуга – конец дождливой погоде. Недаром говорят: радуга-дуга, перебей дождя. А по другой примете, радуга – к счастью…
– Вы считаете, что в этой юдоли, полной слез, крови и горестных утрат, счастье возможно?
– Не только возможно, но и обязательно… – Сдаржинский обернулся, – для вас…
– А о себе вы не подумали?
Явная ирония, прозвучавшая в тоне Натали, рассердила Виктора Петровича, и он решил переступить «запретное».
– Мое счастье – это вы, Натали…
Кузина с досадой закусила губу и грозно свела свои тонкие брови.
– Мы же договорились…
– Дорогая кузина, будьте милосердной… Это прямой ответ на ваш вопрос.
– Вы, Виктор, становитесь просто несносным!.. Вы же знаете, я не терплю таких… таких, – она подыскивала выражение, – гусарских комплиментов.
В ее тоне прозвучало искреннее огорчение. И Сдаржинский почувствовал, что ему, видимо, не суждено когда-либо добиться ее благосклонности…
– Извините, что я так огорчил вас, – поклонился он, собираясь уйти, но Натали жестом остановила его.
– Не торопитесь, милый кузен, и не принимайте близко к сердцу слова такой капризной барышни, как я… Пожалуй, мне, а не вам следовало сейчас попросить прошения. Я. видимо, больше огорчила вас.
И, поймав его взгляд, Натали рассмеялась каким-то тихим, по-детски светлым смехом.
– Вот видите, предсказание, что радуга – счастливая примета, как будто сбылось. Теперь посмотрим завтра, как оправдается вторая часть приметы в отношении погоды. А сейчас, – Натали подала руку, – пойдемте пить вечерний чай…
И Виктор Петрович целый вечер провел в обществе кузины. Он снова (в который раз снова!) стал надеяться на близкое счастье.
А на другой день одесское небо впервые за долгие недели ненастья неожиданно залоснилось яркой синевой. Такой, словно никогда и не было в этом краю ни тяжеловесных туч, ни мутных холодных туманов…
Эта яростная синева неба, заглянув в окно, властно вызвала Натали и Виктора Петровича на утреннюю прогулку.
Жмуря глаза, они вышли к береговому обрыву. Отсюда далеко – на десятки верст были видны просторы земли и моря. Земли, что обняла коричневыми руками обоих своих берегов широкие трепетные воды вклинившегося в сушу залива, где в глубине, за пенистой каменной стеной волнолома, притаилась гавань, полная кораблей. Над их мачтами, как брызги разбившейся о камень волны, взлетали стаи чаек, обрадованных приходом долгожданной весны.
А выше мачт кораблей поднялись на береговых склонах здания города, построенные из белого и золотистого камня, увенчанный колоннами театр, окруженный массивными дворцами.
Но еще красивей земли, где раскинулся новый город и новая гавань, казалось море, покрытое сверкающими и неисчислимыми волнами, яркую синеву которых оживляли белые паруса проплывающих кораблей.
– Права ли была я, Виктор, когда хотела, чтя утрату любимого, уйти от красоты земной в монастырь? – порывисто спросила Натали своего спутника.