Каменная месса
Шрифт:
В любви и строгости воспитывались дети четы фон Балленштедт. Ута вместе со старшим братом Эзико и сестрой Хацехой прилежно изучала Библию, а в четыре года уже и сама могла бегло читать и писать, позднее пристрастившись играть на маленьком органе, который Адальберт подарил её матери в день свадьбы. Она ловко ездила верхом, нередко сопровождая брата на охоту, завершила же своё образование Ута со старшей сестрой в женском монастыре — Хацеха стала аббатисой, а Уту отец забрал и выдал замуж за маркграфа Эккехарда Второго Мейсенского. Супруги поселятся в замке на скалистом берегу реки Заале; исходя из даты, когда Эккехард подарил молодой жене замок Шёнберг в качестве летней резиденции, а произошло это около 1018 года, можно заключить, что тогда же и состоялась свадьба.
В немецком языке давно появилось слово "hulfreich", современное написание "hilfreich" — значит оно «щедрый на помощь», «готовый помочь». Такой слыла и Ута в народной
В общении Ута держалась просто и доверительно, притягивая к себе крестьянский люд, на неё молились в буквальном смысле слова, что, разумеется, не давало покоя церкви. Святые епископы начали буквально шпионить за ней, нарекая её «ведьмой» и недвусмысленно давая понять, что она сдружилась с самим дьяволом. Прибавить сюда следует ещё и редкой красоты внешность, кротость манер. Бесспорно, полагали священники, за обманчивым ангельским ликом прячется подлинное исчадье ада! Блестяще все эти коллизии, а также проблемы семейной жизни нашей героини, или попросту история любви и ревности, отразились в пьесе молодого немецкого актёра — и что немаловажно, скульптора! — Франца Зондингера, писавшего под псевдонимом Феликс Дюнен, пьеса эта была очень популярна во второй половине 1930-х годов в Германии и сыграна за короткий промежуток времени на подмостках сорока театров.
Как бы то ни было, но предположения о гибели Уты в результате некоего преступного заговора всё же представляются реальными: странно, что точно не зафиксирован год её ухода, записана только дата — 23 октября. Долгое время в этот день по ней служили заупокойную мессу. Место погребения тоже неизвестно. Предполагают, что это, скорее всего, подземелье Наумбургского собора, та самая крипта. И именно крипта оказалась относительно нетронутой после масштабной перестройки, произошедшей в середине XIII века. Тогда же, как предполагают, могли быть и перемещены останки. Участвовал ли в этой процессии тот самый безымянный Мастер из Наумбурга? Вполне возможно, что он мог присутствовать, поскольку именно в то время начал работать над скульптурами двенадцати донаторов собора. Возможно, ему удалось застать тех, кто ещё отдалённо помнил рассказы о том, как выглядела реальная Ута, и по этим свидетельствам позже выбрать для моделей простых крестьян и ремесленников из соседних деревень.
И сегодня Мастер из Наумбурга — загадка для искусствоведов. Несмотря на все усилия, пока не удалось обнаружить источники, позволившие хотя бы идентифицировать личность Мастера и собрать о нем достоверные сведения, — так говорил мне в 2017 году доктор Хольгер Кунде. На основании удивительно детальной и эмоционально наполненной проработки скульптур, рельефов, органичной связи с внутренними архитектурными ансамблями, Мастера принято считать одним из самых значительных зодчих европейского Средневековья, чего стоят отделанные каменными цветами и листьями фризы и капители собора. На скульптурах, которые были ему заказаны, воссозданы детали оружия, одежды и украшений. Где он обучался всему, с кого, наконец, лепил облики людей, ушедших из жизни около двухсот лет назад? По существу, увековечивал он уже народную и коллективную память, прилагая усилия своего необыкновенного таланта, чтобы прежде всего одухотворить статуи.
Так заканчивается легендарная история Уты, полная туманных намёков и недосказанных свидетельств эпохи, а в начале ХХ века последует зарождение нового мифа, который сопровождает нас и по сей день.
Весной 1921 года молодой фотограф Вальтер Хеге (1893–1955) неожиданно потерял работу в престижном ателье Наумбурга. Уезжать из родного города не хотелось, менять род деятельности — тем более. Фотография тогда становилась популярной. Обучался Хеге искусству светописи у всемирно известного фотографа Хуго Эрфурта в Дрезденской художественной школе, а в юности выбирал между профессией скульптора и художника. Немного позднее, удачно совместив свои увлечения, он стал снимать архитектурные шедевры для альбомов по искусству, не прекращая при этом занятия живописью, а впоследствии даже создал несколько фильмов как оператор и режиссёр. Именно в 1925 году вместе со своим
другом, историком искусства Вильгельмом Пиндером, он издаст альбом, посвящённый архитектурному ансамблю Наумбургского собора{3}. Одарённый красноречием, вдохновлённый идеями национал-социализма Пиндер, конечно, повлиял на Хеге, говоря о популярном в то время «народном духе» и чистом искусстве. Думается, неслучайно Ута, попавшая в объектив Хеге, стала в 1937 году центральным экспонатом на выставке «Вырождающееся искусство» в Мюнхене, где олицетворяла идеал абстрактной белокурой красавицы. Именно в те годы появится огромное количество стихотворений, новелл, искусствоведческих трактатов, посвящённых Уте, — не только упомянутая уже пьеса Феликса Дюнена, но и работы Лотара Шрайера, например.Однако всё это будет позже. Осенним днём 1924 года, раздумывая над дальнейшей карьерой, Вальтер Хеге решил переключиться на съёмку архитектуры. Его давно привлекала игра света на камне, и он отправился в Наумбургский собор. Вот как Хеге сам вспоминал об этом. Вечерело. Солнце, пробивающееся сквозь цветные витражи, тёплым светом озаряло скульптуры; когда же в объектив его фотокамеры попало лицо Уты, свет от цветных стёкол оживил камень. Очертания лица засветились в полумраке, словно кожа живого человека. Хватило бы только чувствительности фотопластины! Но именно эти мгновения и попали на неё, а когда негатив был проявлен и отпечатан, фотограф поразился снова: на карточке оказалось живое и динамичное лицо, едва ли не нашей современницы, излучавшее гордость и достоинство ("Stolz und Wurde" — напишет Хеге). Хеге получил возможность отпечатать самый удачный снимок в типографии как открытку. Изображение с Утой продавалось в киосках лучше всего, а вскоре оно попало и в газету вот с такими возвышенными эпитетами: «Подлинное дитя немецких лесов, в которых царят длинные и холодные зимы, полные одиночества и мглистых страхов, твёрдая и неприступная красавица, напоённая внутренней душевной мягкостью и теплотой». Отбросим нездоровый газетный пафос того времени и вспомним, что мимо Уты не прошли равнодушно ни Уолт Дисней, ни Николай Рерих, не говоря уже о режиссёрах, поэтах и рядовых зрителях.
Удивительно, но в начале XXI века интерес к облику прекрасной Уты вспыхнул с новой силой: в Германии поставлены новые пьесы, защищены диссертации, наконец, сам Наумбургский cобор в 2018 году был включён в Список Всемирного наследия ЮНЕСКО, а в городе раз в два года проходит фестиваль, куда съезжаются со всей страны женщины, наречённые этим именем, на так называемые Uta-Treffen. Образ-мечта, образ-легенда вновь связывает невидимыми духовно-историческими нитями разные поколения и разные народы.
Повествовательная манера Грасса, свободно сочетающая временные пласты, и на сей раз словно приоткрывает перед читателем «дополненную реальность»: Ютта из современности неслучайно олицетворяет средневековую Уту, и вовсе не по воле общественно-политических событий, которые соблазнительно увидеть в новелле, чудится она в финале Грассу на открытых всем ветрам степных просторах (любопытно, знал ли писатель про картину-реплику, изображающую Уту среди восточных гор, под именем «Держательница мира», такой увидел её, рисуя по фото всё того же Вальтера Хеге, в 1936 году Николай Рерих?); образ этот, как вечный архетип, странствует по мировым культурам, а встреча с ним неизбежно звучит как дальновидное и пророческое предупреждение человечеству. О чём?
Об этом мы, возможно, узнаем десятилетия спустя, стоит только добавить, что, по мнению переводчика Грасса в России, знавшего писателя лично свыше тридцати лет, Бориса Хлебникова, Грасс не только переосмысляет в романах реальность прошлого, но и моделирует реальность будущего. А потому стоящие перед соборами фигуры сегодня — кто знает? — совсем не просто окаменевшие образы прошлого, направленные историей в наше настоящее.
Подражали подобным «стояниям», как пишет сам Грасс в новелле, с давних пор. Окаменев, стояли живые люди перед соборами и храмами в образах великих святых и мучеников. Не являются ли сегодняшние «ожившие статуи» неосознанными вестниками из тех времён, и все эти действа на площадях, привлекающие толпы туристов, не аналогия ли какой-то древней «каменной мессы»?
Однако самое удивительное, что символы прошлого врываются в нашу современную жизнь и через них каждому открывается та бесконечная историческая перспектива, что ведёт в глубь веков.
…Неподалёку от дома-музея Гёте в Веймаре за прилавком маленького сувенирного магазина, название которого всем известно, в 2017 году и мне довелось повстречать женщину, о которой я сказал: «Едва ли теперь мне нужно ехать в Наумбург. Я увидел живое воплощение немецкой красоты». Последняя фраза так понравилась мне по-немецки, что я повторил её дважды, помню, как заулыбались все вокруг. А когда год спустя я, конечно же, снова заглянул в этот магазин, то услышал: она уехала в путешествие, возможно, окажется и в России.