Чтение онлайн

— Милая, любимая, — голос его срывался. — Я вечно буду любить тебя. Я остался совсем один, и тоска сводит меня с ума. Знала бы ты, как я ненавижу их всех. Ненавижу за то, что они живы, и я вижу их лица, а ты навсегда ушла от меня. Я отомщу им за то, что они осмелились жить, и каждый из них выпьет до дна чашу моей мести. Я обещаю тебе, моя звездочка. Ты будешь гордиться мной!

Он бы еще долго беседовал с мраморной Юнией, но Кассий Херея напомнил ему, что фламины и прочие жрецы продолжают мокнуть под дождем, дожидаясь начала освящения. Калигула горько вздохнул, задернул плотный занавес, прикрыв потайную нишу, и вышел из кубикулы.

Макрон возвращался на Эсквилин. Известие

о своем внезапном разводе, услышанное из уст императора потрясло его. Потрясло не то, что он лишился жены, потрясла подлость того, кто называл его своим другом. Ничего другого он не ждал от тщеславной и мелочной Эннии. Она мечтала о пурпурном плаще императрицы Рима и с радостью прыгнула в постель поманившего ее Калигулы. Только вот сделает ли он ее императрицей? Макрон мрачно усмехнулся.

Ему вспомнилось предложение Калигулы жениться на Друзилле, и он вздрогнул от отвращения. Весь Рим судачил о ее расставании с Кассием Лонгиным. Префект знал от бывшей любовницы, что тот был влюблен в Клавдиллу. И его бегство из Рима в провинцию казалось Макрону мудрым решением, как и то, что он наконец-то бросил неверную и недостойную его жену. Интересно, оскорбил ли этот развод императора? Если так, то Лонгину несдобровать. У злобного и мстительного Калигулы длинные руки.

Долгий день кануна январских календ преподнес Макрону еще одну неожиданность. Номенклатор у дверей дома озадачил его известием о таинственном госте, прячущем лицо и нетерпеливо ожидающем в осциуме. Неужели новая неприятность, подумалось префекту претория, и он не ошибся.

Гостем, закутанным в плащ, оказался Марк Юний Силан.

— Нас никто не должен видеть вместе, мой друг, — горячо зашептал он, повиснув на огромной руке Макрона и пугливо озираясь.

— Что случилось? — так же шепотом спросил префект, которому передалось состояние сенатора. Они наглухо задвинули занавесы в сквозном таблинии, повелев никому их не тревожить. Единственный человек, кто непременно нарушил бы подобный приказ, теперь навсегда покинул этот дом. Любопытная Энния.

— Наш император сошел с ума, — мрачно сказал Силан. — Сегодня такое творилось на церемонии освящения строительства…

Затаив дыхание, Макрон весь обратился в слух.

— При всей коллегии жрецов и фламинах он вдруг начал рассказывать о давнем пророчестве Фрасилла. О том, что Римом будет править божество, рожденное не в Вечном городе, и распространит свою власть по всему миру. Его появление тысячу лет назад предсказано мудрецами Востока, и Фрасиллу открылось это пророчество благодаря долгому изучению небесных светил. Мы не сразу поняли, к чему клонит наш император. Но когда он во всеуслышание объявил, что пророчество не о ком-нибудь, а о нем.

Макрон громко выдохнул.

— Наши глупцы пали перед ним ниц, ни на миг не усомнившись в этой бессмыслице. Я был вынужден последовать всеобщему примеру, это нетрудно было сделать, так как от ужаса у меня ноги подкосились, и я рухнул в холодную грязь. Я уловил некоторое недоумение на лицах его сестер, но все вокруг так превозносили обожаемого императора-бога, что, естественно, им показалось неуместным выражать свои сомнения. К тому же быть сестрами божества — почетно и в высшей степени приятно. Калигула сказал, что на торжественном пиру вечером откроет тайну своего истинного происхождения. И все почли это за величайшую милость.

Силан умолк, теребя край плаща. Макрон потирал лоб и тоже молчал, осмысливая услышанное. Смерть Юнии принесла великие беды Риму!

— Ты не верил, сенатор, в его любовь к твоей дочери, — сказал Невий Серторий. — Но посмотри теперь, что сделала с ним ее гибель!

Юний вспыхнул и гневно посмотрел на Макрона.

— Ты тоже любил ее, — запальчиво возразил он, — но не сошел с ума и не приказал бы выбросить ребенка, которого родила она в муках, доверив ему.

— Я —

не он, — вымолвил Макрон. — Возможно, я любил ее немного меньше. Нам не измерить глубину его горя.

Силан махнул рукой.

— Рим в страшной опасности. Какие еще безумства учинит Калигула? Я помню его мальчишкой в Антиохии. Он и тогда плел невесть что о своем предназначении. Моя бедная девочка верила ему и во всем подражала. Германику недосуг было заниматься воспитанием сына, а Агриппина слишком баловала мальчишку и без конца разъезжала с мужем, вместо того, чтобы осесть в Риме, как добропорядочной матроне, и воспитывать детей. Уже тогда, в Сирии, я заметил, что Сапожок не в своем уме. А Клавдилла и слушать ничего не желала, даже наперекор Тиберию пошла, когда он противился их браку.

— Что нам за дело до безумств Калигулы? — возразил Макрон. — Пусть себе творит, что хочет. Пока он считает, что цель его жизни — бесконечные празднества и огромные растраты, мы будем править империей и богатеть. Я знаю, что тебе подчинен сенат, и все незаконные сделки проходят при твоем участии. Не удивляйся, мой друг, я давно осведомлен о твоих способностях к легкой наживе. Я оставлю себе моих преторианцев и армию. Завоевательные походы приносят немало прибыли, помимо триумфов. А знаешь, как наживаются те, кто поставляет армии провизию, оружие и лошадей? И если Гай Цезарь перестанет быть нам угоден, на смену ему уже есть Гемелл, твой воспитанник. Думаю, через год он будет в состоянии заменить Калигулу. Мы — власть и опора Рима, хотя наш сумасшедший не должен об этом догадываться.

Силан молчал, но Макрон видел, что слова его поняты верно и, скорее всего, одобрены.

— Что ж, — наконец произнес сенатор, — причин для беспокойства нет. Пока нет, — поспешил он добавить. — Думаю, мы поладим с тобой, мой друг. Память о моей дочери связала нас нерушимыми узами, и, предав друг друга, мы предадим Юнию.

Макрон заметил, как блеснула слезинка в уголке глаза собеседника.

— Если б ты мог стать моим зятем, а не проклятый Калигула, — с грустью сказал Силан.

И Невий со стыдом вспомнил о своем малодушии. Ведь тогда, перед свадьбой, он так и не смог решиться похитить Клавдиллу и увезти из Рима. Проклятая жажда власти застила глаза, да и явная ненависть Юнии заставила в последний миг передумать. А ведь сейчас он мог поклясться, что она все же любила его, хотя и не так страстно, как Гая, но любила.

— Я до сих пор боготворю ее, — произнес он, глядя в мутные глаза старика. Сильно постарел Силан, потеряв единственную дочь. — После ее смерти я не сближался ни с одной женщиной. И никогда впредь не сделаю этого. Сегодня император особым эдиктом развел меня с женой. Энния Невия теперь делит с ним ложе.

Силан ахнул и безвольно опустился в катедру, держась за сердце.

— Да, — тихо произнес он. — Нам не измерить глубину его горя.

И печально усмехнулся.

Каждая женщина помнит о своей первой любви. Одна хранит добрую память, иная — разочарование и боль. Но что делать, если эта первая любовь продолжает терзать и мучить всю жизнь? А сердце переполняется то прекрасными воспоминаниями, то душной ненавистью?

Память Друзиллы хранила каждую подробность их отношений с Гаем. И порой, закрывая глаза, она будто наяву видела пред собой лицо брата, шепчущего преступные слова любви, и чувствовала силу его объятий. Она никогда не признавалась ему, что влюбилась в него еще маленькой девочкой, и что сама подстроила их первую близость. В силу врожденного коварства ей было выгодно, чтобы люди осудили Гая и пожалели ее, соблазненную собственным братом. Калигула, виноватый перед ней, уже не мог разорвать цепкий круг порочной связи, страшась упреков сестры и ее угроз покончить с собой. Но стоило вернуться Юнии в его жизнь…