Калейдоскоп
Шрифт:
— Боцман, — сказал он, — в краже якоря можно обвинить кузнеца.
— Исчезла и цепь. Около ста метров украли.
— Ладно, припишите и цепь. Проклятый алкаш способен и на это.
— Благодарим, командир! — гаркнули свидетели.
Мы остались одни. Макардек вытирал пот, вполголоса проклиная пассажиров и тяжелую работу. Наконец муха выпуталась из волос и улетела.
— Хорошая примета, — шепнула Фумарола.
— А что с шишкой? — спросил я доктора.
— Можно лечить ремешком. Под ремень надо положить дощечку и каждый час затягивать его на одно или два отверстия. Компресс держать, пока не сойдет опухоль. Ремень надо застегивать под подбородком.
— А как же тогда открывать рот?
— Да, вам угодить трудно, — доктор развел
Фумарола вспомнила о разливательной ложке. Я подкинул мысль о мази и патентованной перевязке.
— Вы можете лечиться по-своему, но врач должен лечить согласно диагнозу.
— Ни мази, ни пластыря, ни перевязки? Может быть, хоть что-нибудь у вас есть?
— Я же предложил вам пояс с доской. Вы хотите топор?
— Никакого лечения, честное слово!
— «Океанка», топор, анкета, пояс, доска, этого что, мало?
Врач подал знак фельдшеру. Фельдшер достал из кармана трубку и затрубил.
— Та-татата! Визит окончен!
На анкете доктор поставил штамп: «Лечиться отказался. Претензий не имеет».
— Подпишите здесь, — сказал он, а когда я подписал, поставил еще один штамп: «Судимостей нет. Паспорт заграничный».
— Трудно шло, но пошло, — обрадовался Макардек и предложил водку, чтобы кончить дело так, как положено.
Я не переставал удивляться. Вдруг все сделались сердечными и дружелюбными. Фельдшер заключил меня в объятия и поцеловал в обе щеки.
— Еще немного, и ваша голова отлетела бы. Ну и хорошо, что она еще держится.
Капитан хлопал меня по плечу, врач пожимал мне руку, поцелуям не было конца. Откупоренную бутылку насильно засовывали мне в рот.
В стороне шептались Фумарола с фельдшером.
— Я достала пластырь, — сказала она мне потом, — почти что новый. Патентованный. Отдал за так. Теперь в каюту, делать теплые компрессы!
— Да, да, в каюту! Непременно!
— Мы остаемся… — сказал капитан. — Я хочу попросить доктора, чтобы он подписал мне несколько актов о смерти. Я еще не отчитался за пассажиров предшествующих рейсов.
— Подпишу, подпишу. Эти бланки?
Фумарола вывела меня на палубу. Светило солнце, дул приятный теплый ветер. А через минуту стали происходить очень странные вещи. Первое — это мучительный зуд. Было такое впечатление, что кто-то пощекотал мне шею. Я обернулся — никого. Фумарола стояла рядом. Руки у нее были заняты. Если это не Фумарола, то в таком случае кто же? Я никого не увидел, ни птицы над головой, ни мухи. Я даже заглянул в наполненную водой противопожарную бочку, но и там было пусто.
— Посмотри, что там у меня лазит по шее? Может, что-то капнуло с чайки?
Фумарола клянется, что ничего не видит, а я уже чувствую на шее дюжину мух. Щекочут, раздражают, ужасно нервируют, потому что они бегают от уха к уху и, как сговорившись, жалят в одно и то же место. Я машу рукой, отгоняю несуществующих мух. Это мало что дает, почти ничего.
— Есть ли у вас здесь невидимые оводы?
Фумарола удивляется, отрицает. Честное слово, ничего подобного в жизни не видела. А зуд усиливается. Непойманная блоха кусает сильнее.
Я оперся о перила. С верховьев реки дует ветер. Я подставляю лицо. Горячие порывы ветра вызывают головокружение. Я думаю: А может быть, ветер несет с собой бабье лето? Может быть, это его серебряные нити липнут к моей шее? Фумарола смеется, потому что не знает, о чем идет речь. О летающей паутине она никогда не слыхала. «Без разрешения и без цели здесь летать не разрешается».
После порыва знойного ветра прилетает холодный. Потом опять знойный. Ветер дует одновременно и из ледника, и из печки. Раздражающая переменчивость без перемены направления. Зуд стал таким нестерпимым, что я, забыв о шишке, энергично почесал шею. Щекотка перешла в боль. С шеи боль перешла на руку, а затем сконцентрировалась в кончиках пальцев. Меня охватил страх.
— Фумарола, Макардек нас отравил.
В ушах шум. Ветер опять едва шевелит флаг. Глаза горят, словно засыпанные песком, словно запорошенные горячим пеплом.
Под ногтями нестерпимая боль. Шея деревенеет. Начинают дрожать колени.— Яду дал, подлец. Не иначе как отравил.
С Фумаролой тоже плохо. Постанывая, она жаловалась, что у нее болит низ живота и что она «чувствует, что в организме что-то пылает». Она все хуже слышит. Шум растет, поглощает слова. Фумарола открывает рот, видимо кричит, и мягко оседает на палубу. У меня в глазах огонь, жар и молния за молнией. Я уже почти ничего не вижу. Все ближе скрежещет железо по стеклу. Здесь же возле головы грохочет пневматический молоток. Заработала воющая турбина. Вой заглушает лязг и скрежет. Нарастающий визг продирается в ухо, просверливает насквозь череп. Болит всё. Боль такая, как будто бы в каждом зубе дантист досверлился до нерва. Вой турбины.
Я лежу рядом с Фумаролой. Я знаю, что это Фумарола. Я упрямо повторяю:
— Я лежу на палубе рядом с Фумаролой…
Я повторяю, повторяю и вдруг в голове уже ничего не нахожу для повторения. Все выповторил. Вой турбины. Я жду, авось кто-нибудь придет, авось, перекричав вой, вспомнит то, что я хочу повторять? Может, кто-нибудь мне, наконец, скажет, что я должен говорить? Турбина воет, выжигая звуком внутренность черепа.
Турбина воет, захлебывается воем и внезапно замолкает. Тишина. Я мечтал о тишине, а теперь тишина невыносима. Исчезла единственная точка опоры. Тишина выбила единственную подпорку. Я перекатываюсь в абсолютной пустоте. И тогда раздается скуленье. Турбина молчит. Вместо турбины воют голодные собаки. Вой колеблется. Подкатывается к горлу и отступает. Приближается и опять убегает. Блуждает, окружает со всех сторон. Укрепляет в уверенности: от воя никуда не деться.
Воют, воют и не охрипнут. Внезапно смолкают. Видимо, в рот им забивают кляп, потому что сейчас время сов. Они кружат над головой так низко, что я чувствую омерзительное касание их крыльев. Кричат, кричат! И нет от этого крика спасения.
Потом турбина. После турбины опять собаки.
Я ощущаю на своем лице капюшон. Ощущаю на руках и ногах веревки. Ощущаю, что меня как тюк прячут в мешок и, раскачав, бросают в пропасть. Теперь я уверен, что лежу. Гудит гигантский мотор. Подо мной начинают вращаться колеса. Движется повозка, полная писка трущобных крыс. Их везут куда-то на большой скорости. По выбоинам, по колдобинам — вниз. Под колесами шипит вода, хлюпает, брызги стучат по жести и дереву. Хлюпанье превращается в шум, грохот. В любой момент вода может перелиться через край. Гудит мотор, тянет в глубину. Тяжелые как свинец струи падают на мешок.
Прошло, минуло… Утихло и исчезло. Даже кляп выпал изо рта, покатился по палубе. В кляпе что-то щелкнуло, и кляп исчез.
Я лежу на левом боку. Благодаря этой позиции я вижу господина в карнавальных брюках с лампасами. Он прикладывает к непокрытой голове руку и каждый раз, после того как отдаст честь, сразу же кланяется в пояс. Отдают честь и другие. Одни двумя руками, другие еще смешнее, — двумя руками и стоя на коленях. Одни бьют себя по физиономиям, другие плюют в зеркальце, которое они держат перед своим носом, а те, которые находятся вблизи пушечки, бьют лбом о палубу. Все обращены лицом к форштевню, не считая тех, которые бегают вокруг на четвереньках. Они толкают головой в зад ползущих впереди и резким визгом убыстряют темп бега. Это достаточно многочисленная группа, из всех групп она самая подвижная, но бег на четвереньках утомляет глаз, и очень скоро наблюдать за этой картиной уже неинтересно. Я также вижу, как два еще не старых пассажира, обливаясь потом, тащат в сторону песочницы пухленькую дамочку. Они тащат эту женщину оригинальным образом: зубами за ноги. Женщина кричит, верещит, как бы протестует, но через каждые несколько метров поднимает голову и указывает мужчинам правильное направление: — Влево, прямо! Возьми, дурак, правее! — Женщин становится все больше. Они лежат в разнообразных позах, главным образом на спине. Некоторые уже двигаются, другие еще нет. Они находятся в беспамятстве или спят.