Чтение онлайн

Иногда постороннему человеку трудно понять, зачем беречь, казалось бы, бесполезную вещь, вместо того, чтобы выбросить её на свалку. Ему не понять, что ты хранишь не вещь, а воспоминания и мечты, материализованные в этом, как правило, ничего не значащем с точки зрения денег предмете. Дети насмешливо смотрят на старые вещи, воспринимая их как причуды стареющих родителей. Старики же смотрят на вещи и видят в них, словно в экране телеэкрана, часть своей, уже прожитой жизни. Чем старше становится человек, тем сильнее он прирастает к вещам, тем больнее ему расставаться с ними, словно он расстается не с предметами быта, а с самой Жизнью.

Предметы, словно острые спицы, на которые нанизываются мгновения, дни, годы, каждый наш шаг на земле… Впрочем, все эти вещи были

бы ничто, если бы они не являлись декорацией для людей, населявших или населяющих в настоящее время наш мир. Люди — главная и чуть ли не единственная составляющая вышеназванного понятия. Именно от окружающих нас людей зависит, во что превращается земной путь — в сказочный Рай или в преддверие Ада.

Я очень хорошо помню свой первый день в Лукьяновской тюрьме, когда после ряда унизительных процедур наподобие полуторачасового обыска, снятия отпечатков пальцев, фотографирования, прожаривания одежды в специальной доисторической камере (чемто похожей на ту, в которой сожгли Сергея Лазо), медицинского осмотра и сидения в прокуренном каменном склепе, меня завели в огромный пустой коридор и оставили одного. Надзиратель равнодушно кивнул: »Иди» (словно я знал, куда мне идти), а сам побежал кудато по своим делам.

За время нахождения в камере предварительного заключения я, как оказалось, успел отвыкнуть от такого огромного пространства, каким мне показался в тот осенний день тюремный коридор. Я неторопливо шел по бетонному полу, удивляясь, что меня ведут не в наручниках и без усиленной охраны с разных сторон. Откудато справа, сверху падал солнечный свет, преломляясь сквозь тюремные решетки и замазанные краской стекла, покрытые замысловатым узором из налипшей грязи и пыли. Слева — тяжелые, железные двери камер, изза которых не доносилось ни звука. Я шел в пьянящей, оглушающей тишине. Никогда ранее я не испытывал такого пронзительного чувства холода, замешанного на удивлении. Ранее мне, как и многим другим, только казалось, что я знаю вкус одиночества. На самом же деле это ощущение было мне незнакомо. Тогда, в тюремном коридоре Лукьяновской тюрьмы, я впервые ощутил, как дыхание одиночества прикоснулось ко мне. Словно величественная и надменнохолодная Снежная Королева прошла рядом со мной.

Голос надзирателя донесся откудато изза поворота:

— Тебе сюда!.. Алло!.. Ты где?

Я пошел на голос. Было заметно, что пару минут назад попкарь второпях засосал стакан водки и теперь доброжелательно зажевывал её куском колбасы, приглашая войти в каменный гроб.

— Теперь ты здесь будешь жить. Хехе… — как мог сострил тюремщик, запирая за спиной дверь.

Первое, что бросилось в глаза, настороженные взгляды с разных сторон. Оно и понятно: в тюрьме отдыхают далеко не самые миролюбивые граждане планеты Земля. Практически любой арестант, кем бы он ни был, является источником потенциальной опасности для всех остальных. Мало ли что кому взбредет в голову на нервной почве? Естественно, ни о какой психологической совместимости арестантов не может быть и речи. Только злость и раздражение, умноженные на замкнутое пространство.

Нетрудно догадаться, что с тюремных нар на меня смотрели отнюдь не прототипы героев книг из серии «Жизнь замечательных людей». Подавляющее большинство коллег по несчастью — процентов эдак на девяностодевяносто пять — это серая, безмозглая масса, не представляющая ни малейшего интереса с точки зрения перспективы её изучения. Изучать здесь нечего. Это опустившееся быдло, неудачники от рождения и остающиеся таковыми до конца своих дней. Они были никем на свободе, таковыми они остаются, находясь за тюремной решеткой. Наблюдать со стороны, как эти великовозрастные щенки играют в тюрьму, надувают щеки и пытаются корчить из себя тюремных авторитетов, просто смешно.

При желании, загнать таких в стойло не составит большого труда. Они понимают исключительно язык силы, смелостью и умственными способностями не отличаются. Вместе с тем, любому маломальски серьезному человеку с перспективой длительной отсидки или расстрела нельзя забывать о том, что под ногами постоянно крутятся провокаторы, готовые

подставить челюсть и улететь в нокаут, как только предоставится такая возможность. Их за это спустя некоторое время выпустят по амнистии. Тебе же слуги правопорядка, радостно хлопая в ладоши, впаяют дополнительный срок: «Ну что — раскрутился ?». Поэтому относиться к быдлу надменно и легкомысленно крайне опасно.

В тюрьме (особенно в тюрьме) нужен трезвый расчет. Иногда приходится быть как тростник, который наклоняется к земле, пережидая порывы ураганного ветра, а затем вновь выпрямляется. Порой выгоднее сжать зубы и молча уклониться от конфликта. Но при этом всегда следует быть готовым к тому, что наступит время, когда единственно правильным решением будет вступить в бой и раздавить противника. Мне приходилось встречать на жизненном пути дурачков, которые вежливое и спокойное обращение с ними воспринимали не иначе как слабость, а поиск взаимовыгодного компромисса — как откровенную трусость. Они наглели, их терпели до определенного времени, а затем уничтожали.

Вся эта мразь, с которой волейневолей приходится сталкиваться за решеткой, этого, конечно же, не понимает. Большая часть из них попала в тюрьму по малолетке или возле того, а так как в украинских тюрьмах в ожидании суда приходится болтаться по несколько лет, то за решеткой на радость окружающим ребятишки и повзрослели. Их возраст колеблется от восемнадцати до двадцати четырех лет, по суду им грозит в среднем от трех до восьми, что по нынешним меркам сущий пустяк. Все они, будучи на свободе, употребляли всевозможное наркотическое дерьмо, естественно, самое доступное и дешевое, а попались либо на воровстве, либо на заурядном вымогательстве — колоться ведь надо за чтото. Временами занятно наблюдать за поведением таких вот «героев», которые вырывали из рук престарелых бабушек и инвалидов на улице хозяйственные сумки, а теперь рассуждали за кружкой чифира о тюремных понятиях.

Опера сознательно подогревают перспективных кандидатов в «блатные», играя на их самолюбии и помещая в такие камеры, где они могли бы заматереть и набрать силу. Это выгодно на перспективу. Таких уродов чрезвычайно удобно вербовать, из них получаются идеальные осведомители и провокаторы, чаще всего используемые вслепую во время разработки несговорчивого арестанта. Отсутствие здравого смысла, умноженное на недоразвитость серого вещества, отнюдь не способствует пониманию, какая им отведена роль в данном спектакле. Им кажется, что это они правят в своем маленьком, игрушечном мирке, на самом же деле их используют как презервативы — попользовались и — вперед, на помойку.

В то время как быдло ведет себя вызывающе и пытается на каждом шагу привлечь к себе внимание, то понастоящему серьезные люди в глаза не бросаются. Они и так достаточно засветились, о них пишут в газетах, показывают по телевизору. Таким пассажирам незачем распускать пальцы веером и демонстрировать окружающим собственную значимость. Как правило, в тюрьме они ведут замкнутый образ жизни, у них нет фотографий с воли, нет ничего, что бы указывало на то, кем они были и кем будут по возвращению на свободу. После развала социалистической системы подобные персонажи редко залетают в тюрьму по второму разу, им вполне достаточно однажды побывать за решеткой, чтобы проанализировать ошибки и обезопасить себя на будущее. Если от них Удача и отвернулась на какоето время, то это вовсе не значит, что навсегда.

Посмотри на Степаныча. Этот уж точно к неудачникам не относится, несмотря на легкую экстравагантность наряда. Когда я впервые увидел дядю Гришу, он не произвел на меня ну никакого впечатления. С какой стороны ни зайди — натуральный бомж, одетый в антикварное тряпье. Антикварное вовсе не потому, что оно когдато было дорогим. Как раз нет, подобные новые вещи и на прилавках магазина никакой ценности не представляют. Суть в другом. Таких шмоток сейчас не найти. Их носили в конце пятидесятых — начале шестидесятых годов, а тут за окном новое тысячелетие как будто бы на подходе. Можно только предположить, какое количество чердаков пришлось облазить родственникам Степаныча, чтобы его одеть.