Чтение онлайн

Козлодоев незаметно проникся любопытством.

– Зига?

Старушка рассмеялась.

– Он злился. "Прозвище собаки". Но при других - "Товарищ Сигизмунд!"

– Ты была его любовницей ?

Она встала и маятником заходила по комнате.

– Меня никто не видел обнаженной. Ну, что ты все время удивляешься? Пристально смотреть на вещь, значит видеть недостатки. Совершенство в оболочке. Кому нужен мужчина без женщины? В ней его лоск. А в оболочке обнаженной запутана

ее душа. Сними - и будет только тело. В одеянии есть обаяние. Женщина и шепчет, и кричит им, в облике ее душа, а значит - тайна. Я не была любовницей, я была тайной.
– И заговорщицки подмигнула, подернув худыми плечиками с наброшенным платком.

"У меня есть тайна..." - неожиданно чистым голосом запела таинственная ассирийка.

– Возьми в тумбочке пластинки, - пробормотал Аскольд Васильевич, смущенный тем, что ему захотелось доставить ей радость, - там есть эта песня. Поставь. Я циник? Извини.

– Не заносись. Циники у власти, остальные лишь глупцы.

Она легко поднялась, грациозно извернулась и, вальсируя, подлетела к проигрывателю.

Странная пожилая женщина телом помнила легкие движения. Она кружилась, заворачиваясь во взгляд больного.

А тот, чтобы не отвлекать ее, поднялся с кровати и, пошарив под ней, нашел свечи. Тяжело и осторожно ступая босыми ногами, пошел на кухню, где голубело пламя газа, и зажег их. Внес в комнату и, покапав стеарином на томик Ильича, укрепил нехитрые источники интима.

Софья Алексеевна попыталась увлечь его в вальсирующий полет, но Коля отмахнулся. Слаб еще. Да ни при форме.

Тогда она нырнула на кухню и вскоре оттуда потянулся сладковатый запах жареной яичницы.

Аскольд Васильевич тяжело полез в гардероб и достал старый свой, давно не глаженый костюм. Отправился в ванную, чтобы там решить, что делать с ним.

Когда дама внесла в комнату скворчащую сковороду, на столе при свечах стоял портвейн, рядом два стакана, а для сковороды был приготовлен другой томик. Нового хозяина. Козлодоев, совсем смущенный, маялся, как мальчик при параде. Он был чист, надушен и приятен. Прежде взлохмаченные голова и борода выдержали сражение с расческой. На ногах помытые ботинки.

– Обожаю портвейн, - обрадовалась тайна.

Выпитое вино, закушенное яичницей, вскружило голову, подняло настроение. В атмосфере разлился уют благодушия.

– Как мы танцевали на крыле! Упоение!
– Она чудесно улыбнулась и погрузилась в воспоминание.
– Я тогда служила в "Осоавиахим". Общество содействия обороне. И как раз перед аварией была с ним. Нас было трое. Зига, механик и я. Зига решил проверить моторы перед последним перелетом через полюс. Мы, безоглядные и пьяные, взлетели. Я нахально обнимала его за шею. Полет проходил спокойно. И вот пошли на разворот. Наверно, динамические

нагрузки что-то изменили. Пропеллер заработал с перебоем. Самолет стал заметно терять высоту. Вот тут мужчины перепугались не на шутку. Парашютов мы не взяли. Потому что и не подумали о них. Пошли секунды нашей жизни. И тут выяснилось, что предусмотрительный механик все же взял один. Механик посмотрел на Зигу. Тот понял и закричал мне "Надевай!" Не надо было этого делать. По всей раскладке механик должен был спасаться. Но я заорала: "Будь по твоему, но убью себя, если ты умрешь". Мне не было страшно, но казалось, что без меня он будет хладнокровней. Выбралась из падающей машины и прыгнула. Это был первый в мире прыжок, исполненный женщиной. Вначале о нем молчали, ну а потом и не узнали. Если не считать поврежденных ног и тысячи царапин, все прошло нормально. Леваневский превзошел себя в искусстве аварийной посадки. Я не поняла тогда, почему возненавидела его. Только потом завеса приоткрылась. Причиной были мгновения предательства любви. Любовь не знает ни жизни, ни смерти. Не знает страха. Она выше их. Смеется над ними. Ее мосты заложены на небе. Ты меня понимаешь? Благословенны те, которые живут и умирают вместе, сливаясь с жизнью всей Вселенной. Когда он выкинул меня из самолета, этим совершил поступок, несовместимый с жизнью. А я послушалась и не ударила его. Я в этом виновата. Он был в дальнейшем обречен, потому что отрекся от покровительства ангела-хранителя любви, ушел в пустоту рациональных и противоестественных, а, значит, смертоносных правил. Он был обречен, потому что понял это. Потому что мертвые никогда не умирают, находясь в заоблачном пространстве любви, а умирают живые, упавшие в глубины ниже мертвых. Вскоре он отправился в свой роковой полет на полюс. Самолет Леваневского нашли в белой ледяной пустыне с пропавшим экипажем. Не было там и Шарика.

Замолчала.

В течение рассказа Софья Алексеевна неотрывно смотрела на свечу. Как будто в огоньке хранилась память.

– Естественен ли огонь?
– Задумчиво спросила.
– Если он жертвенник страдающий души? После его смерти я и стала таким жертвенным огнем, свечей пред богом о преданной любви. Свечусь, как это пламя. И благословляю всю свою холодную судьбу, как знак прощения нас, меня и его.

Теперь она отвела взгляд от свечи и по-детски беззащитно улыбнулась. Внимавший ее рассказу кавалер коснулся губами слабой руки самой чудесной из женщин.

Когда дядя Федя и инженер Петрович пришли навестить приятеля, они остолбенели. Козлодоев стоял на голове, а дама старалась перевернуться, чтобы стать также и обнять больного. Они изображали пикирующий самолет без пропеллеров и парашютов. Оба заразительно смеялись.