Шрифт:
Глава 1
Никто не смеет спорить с Ветром
Пять лет назад мой отец совершил ошибку.
Никто не смеет спорить с Ветром. Но каждый герой мечтает убить монстра. Мой отец был героем.
А ещё он был дураком.
Я стиснула гребень так сильно, что побелели пальцы. Подняла, чтобы в восемьдесят восьмой раз, как и подобает невесте, провести им по мерцающим золотом в предрассветном мраке волосам… и запустила в зеркало.
Невеста…
Это насмешка, не более. Меня принесут в жертву, а белоснежный ритуальный наряд станет саваном.
Невеста…
Пять лет назад он дерзнул выступить против монстра. Ветер испокон веков мучал наш город, забирал всё, что ему приглянётся, брал, не спросив и не заплатив. Мы терпели. Мы привыкли терпеть, как терпели наши деды и прадеды. Лучше бы мы терпели и дальше! Лучше бы страдал весь город, но папа… папа остался жив.
Трещины на зеркале разделили моё мертвенно бледное лицо на части – дурная примета. Но что мне теперь приметы?! Как заворожённая, я потянулась к стеклу и отковырнула осколок. Острый. Острее ножа.
Поднесла к шее.
Монстру показалось мало убить наглеца. Он спустился с гор и ступил на нашу… на свою землю. Он был высок и страшен, а серебристые виски смотрелись воинским шлемом на чёрных волосах. Он швырнул голову моего отца на помост и наступил сапогом.
– Вы и правда настолько глупы? – усмехнулся он. – Вы послали не отряд, не опытных бойцов, а торгаша с кинжалом?
Мы послали не торгаша. Мы послали героя. И мы его потеряли.
Городничий плюхнулся на колени и заскулил от ужаса. Он скулил куда громче, чем выла мать в толпе.
– Я хочу жену этого идиота.
Толпа отхлынула в стороны, как рой вспугнутых мух.
– Нет! Мама! Мама!
Но крик сопливой девчонки заглох в согласном ропоте:
– Лерий совершил ошибку! Его семья заплатит! Справедливо! Справедливо! Справедливо!
Справедливо… Справедливо ли отдать одну дрожащую от страха женщину на растерзание чудовищу, чтобы отвести гнев от целого города? Для меня – нет.
Но никто не смеет спорить с Ветром.
Я кричала и умоляла:
– Помогите! Кто-нибудь! Мама! Остановите же его!
Никто не слушал, а чьи-то сильные руки держали меня за локти.
Что он сделает с ней? Надругается? Разорвёт на части? Унесёт в своё логово на горе, как случалось с жертвами испокон веков?
Он хищно шевельнул бровями и потянулся к ней.
– Не-е-е-ет! Мама! – Никому было не удержать меня на месте. У гончара до сих пор остался шрам от зубов, когда он попытался скрутить меня, тощую и мелкую. – Забери меня! Я расплачусь за отца!
С силой, каковой никогда в себе не помнила, я оттолкнула мать в сторону, а она лишь слабо шевельнулась, так и не решившись меня остановить.
– Забери меня, господин! – твёрдо произнесла я, сжимая кулаки.
Он протянул ко мне смуглую лапищу, стиснул подбородок и покрутил из стороны в сторону, рассматривая, как товар. Презрительно бросил:
– Совсем девчонка. На кой ты мне?
– А на кой тебе моя мать?
Дерзкий взгляд ли, твёрдость слова, упрямо наморщенный лоб – боги знают, что привлекло его тогда. Но Ветер сжалился. Его
встопорщенные от ярости брови разгладились, серьга в ухе, завершающаяся остриём, задумчиво качнулась, насмешка сквозила в хриплом голосе.– Сколько тебе?
Я процедила:
– Пятнадцать.
Достаточно, чтобы защитить тех, кого люблю. Тех, кто остался в живых.
– Смелая. Люблю играть со смелыми. А ведь лет через пять ты станешь настоящей красавицей, – снисходительно протянул мужчина. – Что ж, я приму в оплату твою жизнь. Пять лет вы не увидите меня, а потом я вернусь за тобой, девочка. А чтобы к тому времени ты не решила сбежать, прими от меня подарок на помолвку.
Он обхватил запястье так крепко, что я вскрикнула. Издевательски поклонился и поднёс ладонь к губам. Поцелуй стал печатью, клеймом, меткой прокажённой. И эта метка за годы разрослась от крошечного золотого пятна до плети, хлещущей по телу.
Обвивающая предплечье лоза ныряла в рукав сорочки и, я чувствовала, змеёй ползла под тканью, напоминая, что он найдёт меня где угодно. Но я и не пыталась сбежать: мне бы не позволили. За эти пять лет родной город стал тюрьмой. Никто не хотел снова навлечь гнев монстра.
Осколок зеркала кольнул кожу, а я прижала его сильнее.
Мне не выбраться из ловушки живой, но никто и не обещал, что невеста Ветра будет дышать.
Я закрыла глаза и…
– Тисса!
Дверь не успела захлопнуться, а пощёчина уже звенела в ушах. Осколок выпал из ослабевших пальцев и нырнул в темноту спальни.
– Я не дамся ему живой, мама, – бесцветно проговорила я.
Я хотела утешений. Слёз, прощаний и прощений. Но дождалась совсем иного.
– А о матери ты подумала, неблагодарная девчонка?! Что будет с городом, что будет со мной, если ты не явишься на свадьбу?!
– На свадьбу? – Я вскочила и рванула белоснежное платье с вешалки на пол. – Это не свадьба, это жертвоприношение! И кому какое дело, сейчас или позже…
Она до синяка сдавила моё плечо, оттаскивая от наряда. Бережно уложила платье на кровать, так и не расправленную с вечера.
– Никто не просил тебя совершать эту глупость, – негромко проговорила она. – Как и твоего отца. Так имей смелость ответить за неё.
Больше я не произнесла ничего. Да ей и не нужно было: причёсывая невесту, мать щебетала про красоту и вспоминала собственное празднество. А я молчала и смотрела в разбитое зеркало.
Мы с отцом и правда похожи. Светловолосые, светлоглазые… глупые и до смешного благородные. Что ж, кому, как ни мне, заканчивать его дело.
***
Он обещал прийти на рассвете. И, хоть страх перед господином Ветром был велик, он всё же был меньше любопытства: на площади собралась целая орава людей. Будто и правда провожают в новый дом невесту.
Слишком длинные, неудобные рукава ритуального одеяния подметали землю, когда я шла к помосту. Алая вышивка стекала по ткани, как кровь, которой суждено пролиться в брачную ночь. Вот только никто из «гостей» не знал, что кровь, которую прольёт невеста, будет не её. Улучив минуту, я стащила с кухни нож поострее и спрятала под платьем. Он царапал бедро, не давая забыть о себе, заставляя держать спину прямо, а шагать решительно.
Пять лет назад отец совершил ошибку. Теперь моя очередь.