Качество жизни
Шрифт:
– Конечно. Было старое, теперь новое. Так вы жили, а так - живете.
– Я так не живу.
– Будете жить.
Мне тошно, и нет сил сопротивляться. Ирине не звоню - не могу и не хочу говорить с ней.
Была мысль подохнуть среди всего этого дикого карнавала.
22
Позвонили из приемной известнейшего издателя Хазарова, сообщили, что он просит прибыть. Если смогу, то незамедлительно.
Кто ж из авторов не прибудет незамедлительно к Хазарову, если он того желает?
И вот я у него на приеме. Он говорит со мной уважительно, но словно бы чего-то стесняется. Я догадываюсь: ему неловко перед самим собой из-за того, что он общается с автором не по личному интересу, а по чьей-то рекомендации (подкрепленной, возможно, неведомыми мне аргументами). Как человеку, привыкшему
У Чубикова на столе двадцать четыре книги. Шебуев, Панаевский, Ликина и Темнова.
– Рад познакомиться, коллега. Не мне вам говорить, что, собственно, выбрасывает на рынок каждое издательство. С помощью типографов, естественно.
– Книги, что ж еще.
– Нет!
– удивляется Чубиков моему непрофессионализму.
– Ну, авторов, - лениво догадываюсь я.
– Нет!
– удивляется Чубиков еще больше.
– А что же?
– Да бумагу, конечно! Бумагу с буковками! И желательно так, чтобы она нам обходилась как можно дешевле! А читатель чтобы готов был покупать по любой цене! Понимаете? Впрочем, Хазаров, и тот не сразу это понял. Не уверен, что он и сейчас это понимает, - любовно покритиковал Чубиков хозяина.
– Но, конечно, все-таки без авторов нельзя, - с сожалением развел он руками.
– Вопрос в чем? Вопрос в том, как бы умудриться продать максимальное количество бумаги по максимальной цене. У меня давно готов проект, я только автора искал. Проект называется "Метро-ном". Это будете вы.
– У меня нет такой книги. То есть у тех, за кого я писал, - кивнул я на груду книг.
– Неважно. Это общее название всего проекта. Суть такова. Метро имеется в виду - метро. Где люди ездят. Вы давно там были?
– Каждый день бываю. И сюда приехал на метро.
– И как там?
– Нормально.
– Люди читают?
– Как всегда.
– Отлично. Значит, метро. Метро-ном, через черточку. С одной стороны, философски напоминает о времени. С другой, если читать буквы "ном" как латинские, получается "хом", усеченное "хомо", человек. Человек метро, понимаете? А еще "хом" - дом по-английски. То есть метро как дом, понимаете?
– Не совсем.
– Мы должны выпускать книги для людей, которые живут в метро. То есть они едут, но они же в это время живут! Объем - чтобы прочитать за сорок-сорок пять минут. Столько в среднем москвичи едут на работу и с работы. Буквы - большие. Свет там плохой, поэтому каждый должен разглядеть. Понимаете, сейчас тенденция к минимализму. Кратко, просто, глубоко. Притчи, понимаете?
– У меня этого нет.
– Есть!
– Чубиков хлопнул рукой по книгам.
– Тут есть все.
– А вы это все прочитали?
– Конечно. Я владею навыками скорочтения. За это и держат, - скромно усмехнулся он, давая понять, что держат, конечно, не только за это.
– Эти книги хороши тем, что они как раз про человека метро. Обычного человека. Но надо кое-что изменить. Мы с вами знаем, большинство любит чтение легкое. Детективы, занимательные исторические книжки, фантастику попроще. Но люди таковы, что сами себя стесняются. Им хочется себя уважать. Им хочется думать, что и им высокая литература доступна. Про жизнь, но со всякой там как бы даже философией, со смыслом, короче. И мы им должны эту литературу дать. Понимаете? У вас есть сюжет, простота, это хорошо. Надо не просто сократить, а добавить чего-нибудь такого... Притчеобразного, повторяю. Чтобы читатель думал: о, я не просто развлекательную книжку читаю, я литературную книжку читаю! И вас начнут хватать, как горячие пирожки! Понимаете?
– То есть надо адаптировать?
– Именно! Но в самом лучшем смысле слова.
– Можете, извините, не объяснять. Возможно, это нескромно, но я считаюсь одним из лучших адаптаторов.
– И мы это знаем! Давайте обсудим конкретно по книгам...
Меня увлекает разговор. Мы сидим с Чубиковым допоздна. Расстаемся, довольные друг другом. Меня даже на время почти оставили дурацкие мои симптомы, я вышел относительно
ясным и приблизительно бодрым.Мне надо было попасть на другую сторону узкой центральной улицы. До угла, до светофорного перекрестка, идти далеко, но тут есть "зебра", то есть переход предусмотрен, надо только момент улучить. А поди улучи его: вечерний трафик, машины идут сплошным потоком. Но пробки при этом не намечается, а то бы я их, стоящих, обошел. Несколько раз я порывался пройти, увидев прогал между двумя машинами, но вторая тут же резко увеличивала скорость, не давая наглеть пешеходу и, как мне казалось, злорадствуя при этом. Я начал злиться. Хоть сам Пушкин тут прогуливайся, им все равно! В цивилизованных странах стоит только шаг ступить на проезжую часть - и все движение останавливается! Или, сам видел, когда ездил по издательским делам: человек еще с тротуара поднимает руку и спокойно себе идет, даже не глянув в сторону машин. Причем не на перекрестке, не там, где переход. Взвинтив себя этими мыслями, заметив, что наметилась очередная брешь в потоке, я поднял руку и сделал несколько осторожных шагов. И тут же отскочил: сверкающий серебром автомобиль чуть не проехал мне по ногам. Ладно! Я поступлю иначе. Моя нерешительность была наверняка замечена, надо действовать прямо.
Черный "джип" тупо и важно двигался, не предвидя помехи, вот перед ним я и встал. Вышел на дорогу и встал, повернувшись к нему лицом, героически улыбаясь. Рассчитав, правда, что или он успеет затормозить, или я успею отскочить. Он затормозил. Водитель сквозь стекло (лицо в сумерках я видел смутно) что-то орал. Я не спешил. Я указал на полосы под моими ногами: дескать, имею полное право. Он продолжал орать, машина двигалась на меня. Я стоял. Вот бампер уже почти уперся мне в колени. Дверь открылась, высунулась дама неожиданно интеллигентной наружности.
– Ты чё, пьяный, ..., или дурак, ...?
– закричала дама, каждое слово перемежая матом.
– Чё встал, вали давай, ..., пока не переехала!
– Попробуйте!
– предложил я.
Постоял еще немного. Дама не стала пробовать.
Я гордо пошел на ту сторону, и тут меня сшибло машиной, выскочившей из-за "джипа".
23
Я попал в больницу с сотрясением мозга. На самом деле сотрясение было легкое, но оно спровоцировало непорядки в голове, которые и до этого мне досаждали. Я решил, раз уж попал, обследоваться и подлечиться.
Ирина навещала меня. Сопереживала, была заботлива. То есть хорошо вошла в свою роль и честно работала на свою будущую программу. Похвальная целеустремленность. Я представлял, как неуютно ей здесь, любящей все здоровое и красивое. Стены, выкрашенные фисташковой краской, дешевые шторки (тоже фисташковые, в тон, значит: верх больничного дизайна), тумбочки желто-древесного цвета, дверки которых вечно сами собой распахиваются и заткнуты поэтому бумажками, кровати с такими же, как тумбочки, спинками поддельного древесного цвета, хотя, как ни странно, они были именно деревянными; ножки же, естественно, металлические, круглые (воспоминание о протезе безымянного и ничейного старика, вечно торчавшего у магазина на улице моего детства: такой же блестящей и круглой была оконечность протеза, такая же резиновая нашлепка была внизу...). И обязательный зеленый линолеум на полу с уже натоптанными светлыми тропинками меж кроватей и возле холодильника... И запахи, густые больничные запахи...
Я проживал сочиненный кем-то сюжет, в соответствии с которым уже попадал под машину. Ирина настойчиво предполагала, что наезд организован. Я не соглашался. Слишком невероятно: на оживленной улице подгадать точно к тому моменту, когда мне вздумалось перейти улицу.
Был занятный эпизод: позвонил Валера, узнал, что у меня Ирина, спросил, долго ли будет, очень просил задержать под любым предлогом на полчаса. Я пересказал этот разговор Ирине и посоветовал ей подождать: надо же когда-то все кончить. Но Валера явился не один, а с девушкой, высокой, стройной и красивой; она льнула к нему, не сводила с него глаз и, казалось, всему миру стремилась продемонстрировать, как она его любит. Валера, бросив Ирине короткое "Привет!", углубился в разговор со мной, выспрашивая с сыновней озабоченностью, как я себя чувствую и не надо ли чего.