Чтение онлайн

Эдильберто до последней минуты не оставлял её, надеялся. Ожидал на каждой перемене, провожал домой, рассказывал о жизни на Кубе, о себе. Однажды рассказал, как восемь месяцев с отрядом добровольцев жил в горах Эскамбрая, выслеживая банды контрреволюционеров, участвуя в боях. Лариса удивилась:

— Но ведь это было давно! Сразу после победы вашей революции, в шестидесятом или шестьдесят первом году?

Эдильберто взял её руку, заглянув в глаза:

— Да, я уже такой старый.

Потом улыбнулся:

— Во мне есть маленькая частица индейской крови, она-то и делает меня на вид моложе.

И вправду, выглядел он ровесником Ларисы, года на два-три старше. На самом деле, прикинула девушка, старше он был не менее чем на десять лет.

Это тоже привлекало. Но всё же, всё же!..

За день до своего отъезда Эдильберто последний раз подошёл к ней: «Ещё не поздно…» Но уехал один. Через несколько лет Лариса встретила бывшую однокурсницу Людмилку, которая гуляла с кубинцем Гарсия, вышла за него замуж и уехала на Кубу. Это была очень подходящая парочка: весёлые, беззаботные, шумные. Миленькая блондинка и жгучий брюнет. Однажды, уже после свадьбы, Гарсиа на выходные уехал в пригород, в село, где жили родители Людмилы. А иностранцам запрещено было выезжать из города без особого разрешения. В понедельник декан вызвал его, стал отчитывать. И весь курс слышал, как Гарсиа, распахнув дверь кабинета, кричал, стоя на пороге:

— Я что, не могу к тёще съездить? Попробовали бы вы не поехать к своей тёще!

Когда Лариса вновь увидела Людмилу, та была матерью двоих смуглых ребятишек и вдовою. Гарсиа погиб в Анголе — кубинцы воевали там с ангольскими войсками против португальских войск.

— Приехала повидать своих, ребятишек показать, — рассказывала бывшая однокурсница. — Просят остаться здесь, но я не могу. Родители Гарсиа так любят меня и внуков, пропадут одни. Вернусь…

Она кивнула на Ларисину руку с кольцом:

— Ты, я вижу, замужем. А твой Эдильберто так и не женился.

— Как он там? — спросила Лариса.

Людмила удивилась:

— Ты разве не знаешь? В одном бою вместе с моим погиб. И привезли их вместе, и похоронили рядом. Какой парень был!..

В то лето, когда Эдильберто уехал на Кубу, Лариса никак не могла обрести спокойствие — то ругала себя: «надо было ехать с ним!», то подбадривала: «Всё правильно!», то утешала: «Теперь уж ничего не переделать». И, наверное, от этой неуверенности в себе, она даже приняла однажды приглашение Вадика Лесняка. Встретила его случайно в центре города, остановились, поговорили о знакомых ребятах-студийцах, и Вадим навязался в провожатые. А когда приехали в её район, пригласил посидеть где-нибудь, выпить по коктейлю. Она согласилась. Подумала, что устала, что надо развеяться хоть немного — тоска, тупик какой-то во всём…

Коктейль-баром называлась шумная прокуренная комната. Столики оказались все занятыми. Однако Вадим — шустрый парень, — отыскал один, так удачно приткнувшийся в углу, что вместо четырёх здесь было два места. Посадив за него девушку, он сам ушёл к стойке. Не было его минут десять, и Лариса, чтоб чем-то заняться, стала смотреть через стеклянную дверь в вестибюль. На втором этаже располагался ресторан, и по лестнице — туда и оттуда — постоянно сновали люди. Юркие парни и мужчины постарше с походками отяжелевшими и неуверенными, женщины с пышными причёсками, весёлыми визгливыми голосами, и шушукающиеся девчонки с неимоверными начёсами. Почти все сворачивали за портьеру, к туалетным кабинкам, потом женщины задерживались у зеркал…

Вадим поставил на стол два бокала с коктейлем лимонного цвета, положил перед Ларисой шоколадку. Сходил ещё раз к стойке за маленькими рюмочками с коньяком и наконец сел.

— Да, это тебе не бар «Ветерок», — похохатывая, сказал он. — Публика не та.

Лариса потянула через трубочку коктейль.

— Ого, — сказала, почувствовав вкус водки, — крепкий!

Вот уж кто ей совсем не нравился, так это Вадик Лесняк — этот высокомерный красавчик из центральной студии. Вундеркинд-переросток, отсюда и амбиции, и самомнение. Он, конечно, умный парень, начитанный, но ради красного словца… Работает в городской молодёжной газете, делает литературно-поэтические обзоры. Лариса их читает: написаны живо, интересно, но как же он умеет элегантно

и, одновременно, ядовито расправляться с теми авторами, кто ему лично не нравится! Сам, конечно, по инерции продолжает считать себя непонятым гением. Эстетствует, ошивается с другими поэтами-«центристами» в баре «Ветерок». Об этом баре как раз он и вспомнил.

— Чем же она не такая? — усмехнулась девушка, оглядывая «публику» нынешнего бара.

— Народ здесь простецкий, — ответил ей с улыбкой Вадик. — Работяги. Им и надо-то всего — глаза залить да поматериться всласть.

Лариса обвела взглядом ближние столики. Кто-то стучал кулаком, доказывая своё, кто-то травил анекдоты, взрываясь смехом, кто-то подливал девушке в бокал из принесённой, видимо, из ресторана бутылки вина… Знакомы ей были почти все, если не лично, то хоть краем. Вон парень из её школы, двумя классами старше учился. А вон — она кивнула в ответ, — сосед по дому, из её подъезда. Там компания парней и девушек — все, кажется, из инструментального цеха. Ещё один знакомый прохромал к стойке. Татьяна, подруга, писала о нём очерк: несколько лет назад он был ранен китайцами на острове Даманском, награждён орденом Красной Звезды… Свой народ, поселковый. Простецкий, как выразился её спутник. А он продолжал:

— Ты же и сама бывала в «Ветерке». Чувствуешь разницу? Люди там солидные, интеллигентные.

— Насчёт интеллигентности сомнительно. Сплошной мясо-молочный комплекс!

— Что? — не понял Вадим. — Как ты сказала?

— А это моя личная находка, так сказать — образное определение. Для мясников, парикмахерш, торговых воротил и прочих дельцов.

Вадик уловил в её голосе жёсткость, прикрыл ладонью её лежащую на столе руку, стал игриво перебирать пальцы:

— Ларочка, зачем же так зло! Люди, которых ты называешь «прочими дельцами», просто деловые, инициативные люди. Я бы даже сказал — особые таланты. На Западе такие и политику, и экономику делают. А у нас… Дали бы им развернуться, открыть своё дело — всем польза была бы.

— Ну да! Сейчас они сидят дрожат на своём награбленном. А ты им: пожалуйста, можете легально вкладывать деньги и наращивать капитал!

— И пусть! — воскликнул Вадик. — Пусть у них будут большие доходы. Но ведь и государству какая прибыль! А значит и нам с тобой.

— Ещё бы! Значит, рабочим с моего завода, которые у станков стоят, и в кузнице, и в литейке, — им зарплата, гроши. А этим — прибыль?

— Ну вот, ты опять сердишься! — Вадик снова взял её руку. — Ты, Ларочка, раб утопической идеи социальной справедливости.

Но Ларисе уже не хотелось спорить. Она вздохнула, остывая, легко потянула руку из его влажных пальцев…

Вадим проводил её к дому. Прощаясь, стал заглядывать в глаза, удерживать. У Ларисы не было желания оставаться. Да и рука Вадика слишком настойчиво сжимала её локоть. Она быстренько простилась у подъезда, ушла домой.

Ночью, лёжа в постели, думала: «Неужели всё в прошлом, если уже Вадик считает вправе липнуть!..» И заснула, сама себе не веря.

А буквально через неделю, в первые дни сентября, вновь появился граф, разом оборвав все сомнения. Возник, как чёртик из табакерки, шагнул навстречу в институтском скверике, больно сжал руками её плечи, ненормальными глазами глянул прямо в сердце. И Лариса в тот же миг поняла, что нет для неё никого на свете, кроме него. И в тот же миг прижалась к нему, словно никогда не говорила переполненного горечью: «Никогда, никогда больше!»

Сарматов долго молчал, а майор не торопил своего посетителя. Наверное, пока существовало нечто, известное о Климовой ему одному, не рвалась их духовная связь. Даже сейчас, когда женщины уже не было в живых. Он расскажет сейчас и, возможно, исчезнет последняя, астральная нить…

Тёмные глаза Сарматова затуманила пелена… воспоминаний? Сомнений? Но вот он вернулся на землю, в кабинет следователя, и, подавшись навстречу Кандаурову, сказал:

— Я знаю человека, который ненавидел Ларису.