Кабальеро де Раузан
Шрифт:
– Вы полюбите баронессу?
– Не знаю, но не забуду, что она стала причиной нашей встречи.
– Почему она?
– Если бы не шумиха вашей свадьбы, я бы не узнала ваше имя и не сумела бы разгадать написанное на портрете. Я уже давно бросила это занятие.
Сеньор де Раузан задумался. Эдда вздохнула.
– Это действительно странно, – сказал кабальеро, как бы размышляя, – но надо это признать. Если бы я женился на Эве де Сан Лус или остался одинок, то мы бы не встретились, не узнали друг друга. Я вижу в этом Божью руку. Все случается к лучшему. Чтобы получить Эдду, я должен был принять Лаис. В любом случае я должен был жениться на этой сеньоре.
– Почему, сеньор?
– Баронесса сделала то, чего не сделал был для меня никто. Она пожертвовала самолюбием, существованием, будущим, достоинством. Она сгладила
– Сеньор, вы сжалились над ней.
– Да, Эдда, сжалился над Лаис. Я должен был так поступить. Я, непроизвольный виновник ее падения. Она поднялась, как героиня и крикнула всем, кто набросился на меня, как свора собак: «Назад! Каннибалы! Кабальеро де Раузан невиновен; если есть преступник, то это я! Если вам нужна жертва, берите меня, рвите на части. Вы томимы жаждой оскорбления, напейтесь мной!» Что должен был я делать? Оставаться невозмутимым? Говорить вслух о своем одобрении? Возвести ее на святилище своего разума? Нет, Эдда. Это было бы эгоистичным, неблагодарным. Невольно, но я выбросил ее в бушующее море, которое топило ее. Моим долгом было броситься в это море, спасти или погибнуть с ней.
– Вы спасли ее, вы были благородны, сеньор.
– Да, я дал ей руку и имя. А если бы мог, то дал бы ей и больше. Я отобрал у мира его добычу.
– У вас еще и есть сердце.
– Это завоевание соответствовало ей. Мое имя и рука очистили ее. И ей пришлось подняться до меня. Когда любишь, можешь достичь многого. Лестница любви, Эдда, это лестница Иакова: она идет от земли к небу. В моей женитьбе на Лаис не было прихоти, потрясения, был просто долг. Эва любила меня, но я не мог убить Лаис дважды. Я бросил тень на ее имя и торопился его очистить. Я так понимаю вещи и придерживаюсь такого поведения. Вы поняли, повсюду на меня клевещут, сочиняют мрачные истории, приписывают самые скверные обвинения, а все почему? Потому что Бог наделил меня умом и необычными достоинствами, которые я развивал посредством учения, трудолюбия и суровости. Это радует меня, это верно, и в то же время оно смеется надо мной. Что бы вы сделали на моем месте, Эдда?
– Публично жениться на Лаис. Это вынужденная жертва, Лаис заслуживала ее.
– Эти слова мне знакомы, дочь моя. Именно так поступил ваш отец. Если та, которая сдалась на растерзание и которую презирает общество не годится в качестве супруги, то какая же нужна? Опять же…
– Что, сеньор?
– Следует отличать искренние порывы от неискренних, и не забывать, что огонь со временем угасает. Сколько людей отдают свою жизнь, богатство, возможно, свою честь за других, но которые не жертвуют граммом тщеславия, упрямства, даже незначительными прихотями. Дочь моя, душа огромна, а род человеческий наихудший. Лаис терпела все это ради меня, и терпела безнадежно. Если бы я отплатил презрением и не оценил этого, она любила бы меня с каждым днем все сильнее и проливала из-за меня слезы несчастной любви, слезы, которым нет равных. Но поскольку я ответил благородством на благородство, решительностью на решительность, что и предпочитает мир, возможно, владение пресытило ее, и она посчитала, что ничего не должна мне, а я обязан ей всем. Мы стараемся сделать, как лучше, но почти всегда ошибаемся, и причина ошибок кроется в людях, которых мы хотим отблагодарить, на которых полагаемся…
– Неужели баронесса…?
– Дважды я был женат, и ни в один брак я не вступил
по своей воле и любви. В нем не было для меня пользы. Только обстоятельства привели меня к алтарю. Я только один раз хотел жениться, но не смог и кроме этой женщины никто не тронул мое сердце. Я торжественно шел мимо них, как сквозь двойную или тройную линию статуй, восхищаясь внешностью одних, красотой и грацией других, был нежен и ласков с ними, а они оказывали мне временную благосклонность. Но ни одна не удовлетворяла мое восприятие, не заполняла стремлений моего духа. Мне нужна была душа, потому что в отличие от красоты (которая в итоге утомляет, потому что не улучшается), не утомляет никогда, постоянно обновляется, как лицо счастливого ангела. Любовь остывает, красота заканчивается, только дух не стареет, только он бессмертен и многообразен. Два сердца, любящие друг друга – два пламени, которые играют друг с другом; две души, которые ладят – два ангела, которые встретились. А раз жизнь – лишь путешествие от колыбели до гробницы, то предпочтительней иметь в качестве товарища в этом путешествии небесное божество, чем странницу земли.Я некогда имел это наивысшее счастье, когда любил вашу мать, а она любила меня, и для меня эта любовь была воодушевлением. Мое сердце переливалось через край, вместо того, чтобы копить жизненную силу и улучшать ее. По-другому все равно не случилось бы, потому что двадцать лет – не сорок лет, и спелость молодых плодов не имеет силы.
Барон замолчал. Он понимал, что не сказал дочери всего, что касалось его жизни. Честь отца не позволяла этого.
– А Эва? – спросила канонесса, – расскажите об Эве.
– Эва была ангелом, и если бы я женился на ней, то обманул бы ее. Я несу с собой смерть, внезапную, ужасную, можно сказать, проклятую смерть.
– Вы?
– Да, и Эва не заслужила обман. Вскоре вы узнаете мою тайну. Тогда поймете ничтожность человеческой природы, ее бессилие перед злом. Непобедимый Ахиллес носил смерть в пятке. Сюжет содержит в себе великий урок. Я хочу, чтобы те, кто мне завидовал и превозносил, поняли, что я один, совершенно один, и болезнь меня изнуряет. Если бы они поняли, то сочувствовали мне или презирали, как я сочувствую и презираю себя. Моя Эдда, блестящий барон де Раузан несчастный!
IV
Путешественники приехали в Англию, а оттуда к Шетландским островам, где барон купил китобойное судно и нанял на корабль хорошо вооруженных людей, и взял курс прямо на берега Исландии. Он хотел достичь острова, проскочив мыс Портланд, и найти неизвестный тайник между мысом и Рейкьявиком, высадиться с корабля, направиться к склонам Геклы и постараться никому не попадаться на глаза.
Барон назвал корабль Ноддок, именем норвежского пирата, открывшего Исландию в 860 году нашей эры. Барон велел называть его Олао, дочери оставил ее имя, сказав, что это его жена, а про другого пассажира, брата Мигеля сказал, что направляется в Гренландию.
Барон вскоре перенял манеру и привычки ловцов китов, оделся в их одежду, словно она была его собственной. В бескрайних морях лучше соблюдать меры предосторожности.
– Необходимо, – сказал он моравскому брату, – не только добыть сокровища, но и не потерять вместе с ними жизнь.
Временами команда корабля что-то подозревала (которую зачем-то наняли), хотя ей предложили хорошее вознаграждение.
Однажды моряк сказал другому:
– Какого кита мы собираемся ловить?
Тот ответил:
– Белого кита, чтобы угостить королеву.
– На что ей белый кит?
– Ну тогда для мужа королевы.
– А ему на что он?
– Значит, для принца-наследника.
– Что ты уперся в это. На что принцу-наследнику белый кит?
– Тогда для хозяина.
– Его не волнует ни черный, ни белый, ни серый, ни зеленый, ему нужен огромный и жирный.
– Кто знает! Кто знает! Может ему что-то другое нужно.
Барон знал об этом разговоре и обо всем происходящем на борту Ноддок, и чтобы предотвратить растущие подозрения, он выбрал самых расторопных и решительных мужчин корабля и сделал их товарищами остальных. Эти товарищи, лучше сказать, доносчики, получали двойную плату.