Изменники Родины
Шрифт:
Он раскрыл шкаф, вытащил оттуда и бросил на стол «Тихий Дон», «Цусиму» и еще несколько советских книг и журналов. У сотрудников теперь было слишком много свободного времени, и в конторе образовалась полная библиотека книг, которые все читали по очереди.
— Все это советская литература!.. И вы сами брали ее читать! А оружие тоже везде кругом города валяется!..
— Тише, успокойтесь! Ваш милейший Егоренков имел постоянную связь с партизанами. Его «ресторан» был местом свиданий партизанских «вождей»…
— Он мог об этом не знать…
—
— Почему бесполезны?
— Потому, что Егоренков, по всей вероятности, находится уже в селениях праведных…
Венецкий вскочил и, не говоря ни слова, быстро вышел, хлопнув дверью.
Владимир Альфредович улыбнулся.
— И-де-а-лист! — проговорил он, покачивая головой и закуривая новую сигарету.
А Венецкий в это время быстро, крупным шагом шел по направлению к чайной.
Завернув за последний угол, он убедился, что слова переводчика были правильны.
Висевшая ранее над дверью доска с самодельной надписью «Чайная Федора Егоренкова» была прибита к соседнему телеграфному столбу, и на нем висел, покачиваясь, сам хозяин чайной Федор Егоренков.
— Лена! Леночка!.. Это ты?… Остановись, пожалуйста!..
Лена остановилась на узенькой, протоптанной в снегу дорожке. Она не сразу узнала окликнувшую ее бледную, исхудавшую молодую женщину в стареньком овчинном полушубке со сборами и больших растоптанных валенках.
— Галя?!.. Разве ты здесь?.. Я думала, ты давно уехала…
Галя Сукновалова была в детдоме вместе с Леной и училась с ней в одном классе.
Незадолго до войны Галя приехала в Липню вместе со своим мужем, молодым врачом, который был сюда направлен на работу после окончания института.
Мужа Гали Лена тоже знала: он тоже был воспитанником детдома, но на несколько классов старше. Был он лучшим учеником, активным общественником и любимцем всего детдома.
Звали этого общего любица Абраша Вуликес. Был он еврей, а из-за его чудной фамилии школьные товарищи придумали, что он не русский еврей, а испанский; но это, конечно, была шутка.
С самого памятного июля сорок первого года Лена нигде не встречала в Липне ни Абрама Ефимовича, ни Галину Алексеевну и предполагала, что они давно где-нибудь или далеко в тылу у русских, или в Красной Армии, и вдруг сегодня Галя, в прошлом щеголиха и модница, появилась в Липне в деревенских лохмотьях.
— Леночка, помоги!.. Абраша в тюрьме у немцев!..
— Абраша в тюрьме? Но как вы вообще оказались в Липне? Он же был призван в Красную армию?..
— Он работал на призывном пункте в Маркове до
последнего дня… И я там была… Потом его взяли в госпиталь, потом он задержался из-за раненых… потом мы поехали вместе и все перепуталось… Он хотел явиться в часть или еще куда-то… я не знаю… но мы попали под страшную бомбежку, а потом оказалось, что всюду кругом немцы… и мы остались… у меня его котюм был гражданский… — сбивчиво рассказывала Галина.— Где же вы были все это время? — спросила Лена.
— В Новом Завьялове. Ведь в городе у нас все сгорело, а там мы нашли квартиру… и вообще в деревне легче… К Абраше столько народу ходило лечиться… Приносили картошки, молока, даже хлеба… И нас никто не трогал… Лисенков, правда, грозился несколько раз, но мы думали — все обойдется… Он ведь тоже приходил к Абраше лечиться, когда руку обварил… А вчера он приехал с немцами…
Галя расплакалась.
— Да не плачь!.. Расскажи толком, как дело было?… И идем к нам — нечего на улице стоять!..
— Нас аретовали!.. — на ходу сквозь слезы говорила Галина. — Лисенков показал на нас: это юда, партизан… Абрашу так били!.. За что?.. Он никому дурного не сделал!.. Леночка, ты же его знаешь! Один раз приезжали партизаны и его позвали перевязать раненых… Это правда, это действительно было… Но он — врач! Он обязан был оказать помощь раненым!.. Они кричали, что он жид… Но разве он виноват, что он еврей?… Леночка, милая!.. Твой муж — бургомистр… Если бы он похлопотал… А то меня отпустили, а Абрашу…
— Кто тебя отпустил?
— Переводчик в золотых очках отпустил меня и посоветовал уходить подальше… А как я могу сама уйти, а Абрашу оставить на гибель?!..
Лена завела плачущую Галину к себе домой.
— Сиди тут и жди меня! Я сама пойду говорить с переводчиком в золотых очках.
Как не раз случалось, Владимир Альфредович сидел в пустой конторе и о чем-то оживленно беседовал с Венецким. Никого больше не было, рабочий день кончился, и все ушли домой.
При появлении Лены переводчик вскочил.
— Елена Михайловна! Извините! Я задержал вашего супруга… До завтра, Николай Сергеевич!
— Нет, Владимир Альфредович, подождите! Мне нужны именно вы! — подчеркнуто деловым тоном проговорила Лена.
— К вашим услугам! — эмигрант слегка поклонился.
— Арестовали доктора Вуликеса; он очень хороший человек… Постарайтесь, чтобы его освободили!
— Дорогая Елена Михайловна! Вы требуете невозможного! Во-первых, он — жид, во-вторых, он сам признался, что лечил партизан…
— Он — хороший человек! — повторила Лена. — Оказать помощь раненым он был обязан: он врач… — и, помолчав, добавила, — Его жена — моя подруга…
— Ах, к вам обратилась эта дама унылого вида!.. Передайте ей, если она ваша подруга: пусть она Бога благодарит, что ее саму отпустили с миром!.. Мне удалось доказать, что она русская, а не жидовка… Пусть она куда-нибудь убирается подальше, и никому ни слова о том, что она — жена еврея!.. Удивляюсь, как русская женщина могла связаться с жидом?!.