Изгнание
Шрифт:
— Дима, завтракать!
Как мяч, прикатился он с дальнего конца поля, уселся за стол, застыл.
— Я вижу, ты любишь футбол, — сказал Сизов. Ему было приятно, что в приезде Димки есть доля и его труда. — Вот я и нашел себе дружка. У меня есть мяч… Постукаем вечером, ладно?
— Футбольный? — встрепенулся Димка, готовый сейчас же бросить завтрак. — Так пойдемте же…
— Какой ты быстрый… А работать кто будет? Дедушка?..
Мальчишка фыркнул. Потянувшись через весь стол, схватил кусок хлеба и сунул его в рот.
— Дима, веди себя прилично, — сказал Иван Савельевич, но чувствовалось, что замечание он сделал не потому, что сын вел себя слишком непринужденно и отцу неловко за него, а потому, что
Это хорошо понимал Жук, сидевший против начальника. Ивана Савельевича просто трудно было узнать: куда только исчезло выражение постоянной печали и усталости! Морщины на его лице остались, но они теперь не столько говорили о приближающейся старости, сколько о суровости пережитого, и очень даже шли к нему, придавая лицу твердость и определенность — то, чего так не хватало мягкому и расплывчатому лицу Жука. И еще на что обратил внимание Жук: начальник изо всех сил хотел казаться спокойным, безразличным, будничным и меньше всего поглядывать на Димку. Но это ему плохо удавалось: он, помимо своего желания, то и дело косился на сына. Если же он смотрел на других, так только для того, чтобы прочитать в их лицах, что они думают о Димке, и, прочитав их мысли, он оставался вполне доволен Димкой.
«Этот сорвиголова далеко пойдет, — думал Жук. — Права была Нина, когда говорила у костра, что открытые, шумные и задиристые ребята всегда лучше примерных тихонь… А какая у этого сорванца жизненная сила! Это счастье — родиться таким. Другой мальчик и живет, как полудремлет, и смотрит на мир сонно, стесняется всего, конфузится, слово произнести в полный голос боится, и все впечатления в его душу просачиваются тускло, как сквозь кисею. А у этого все получается по-иному: резко, громко». Он, Жук, никогда не был в детстве тихоней и мямлей, но все равно он не мог бы идти ни в какое сравнение с Димкой… Внезапно его мысль дала крутой скачок: «И вообще-то, когда вернусь домой, подойду к Ирине и все скажу ей…»
Жук покраснел, улыбнулся и, вытирая губы, вылез из-за стола.
Разделавшись с овсяной кашей, Димка схватил со стола огромный кухонный нож с деревянной ручкой, соскочил с лавки, подбежал к лиственнице и на расстоянии пяти шагов метнул нож. Острие впилось в кору. Сталь зазвенела, и ручка закачалась. Димка обернулся к столу, словно приглашая всех быть свидетелями его ловкости. Краснощекое Димкино лицо еще гуще зарделось, а глаза вспыхнули, как два зеленых фонарика.
— Слушай, — сказал Сизов, — пойдешь с нами в сопки или дать тебе мяч?
Димка молчал, пробуя большим пальцем лезвие ножа.
— Ну, ясно, куда торопиться, с нами еще успеешь, — проговорил Сизов, вылез из-за стола, ногой выкатил из палатки мяч и сильным ударом послал к Димке. Секунда — и мальчишка лежал на траве, сжимая руками упругий мяч.
— Иван Савельевич, — крикнул Сизов, — беру вашего Димку в байкальскую сборную вратарем!.. Никогда не думал, что он у вас такой орел…
Проходчики стали расходиться. Те, чьи линии находились за три-четыре километра от стана, брали с собой еду — возвращаться на обед не было смысла. Одни двинулись в Медвежью падь, другие лезли на сопку возле лагеря, третьи неторопливым шагом уходили по тропе вдоль Байкала к дальним падям — Безымянной и Ушканьей.
Иван Савельевич сидел в химической лаборатории, просторной прочной палатке, где производились первичные анализы проб известняка из разных линий, и просматривал записи Нины, когда к нему с книгой в руке подошел Жук.
— Савельич, — сказал он, — боюсь, что твой Димка при его темпераменте скоро заскучает у нас… Вот пусть почитает… — И Жук протянул синюю книжку «Путешествие на «Кон-Тики». — Я оторваться не мог — всю ночь читал.
Через полчаса Иван Савельевич уехал на шаланде
в Кривую падь, где раскинула лагерь ленинградская экспедиция, а Жук пошел на линии проверять работу проходчиков. На стане остались две девушки — Нина да повариха Люся — и проходчик Васька Елохин, растянувший сухожилие правой ноги. И еще оставался Димка.Когда Жук вернулся в стан, он застал начальника в палатке за чтением письма. Большая стеариновая свеча, прилепленная к врытому в землю полену, тускло освещала измятый листок — видно, письмо читалось уже не первый раз. Жук присел рядом на траву и вытянул ноги.
— Что новенького дома?
— А вот почитай. — Начальник протянул листок, и Жук почувствовал слабый запах духов.
«Милый Ванюша! — было написано крупным женским почерком на листке. — В понедельник получила твое ужасное послание с просьбой отослать Димочку в экспедицию. Не обижайся, но вначале со мной чуть не сделалось плохо. Послать мальчика в такую даль, где он будет жить в палатке и спать на сырой земле, — нет, это безумие! Но потом вспомнила, что Димочка у нас закаленный мальчик, — и решилась. Но сердце до сих пор разрывается от страха. Я бегала на кафедру и справлялась о мошке. Евгения Леопольдовна сказала, что, по словам профессора Каменкова, недавно вернувшегося с Байкала, в этом году мошка не очень кусает. И тогда я совсем успокоилась и перестала волноваться. Посылаю тебе с Димочкой три банки говяжьей тушенки, четыре кило сахара, две банки клубничного варенья, шерстяные носки для мальчика, джемпер… Да, чтобы не забыть: Серафима Алексеевна говорит, что серое пальто мне мало идет, и я, надеясь, что ты не будешь против, решила…»
Что-то черное, как бомба, влетело в палатку. Полено со свечой упало, и в сплошных потемках раздался крик:
— Папа, хочу спать!
— Дима, это ты?
— Спать, спать!
Иван Савельевич чиркнул спичкой, поднял полено, зажег свечку, накапал на торец полена лужицу стеарина и приставил свечку. Лицо у него было неподвижное и замкнутое, губы сжаты. Свечу он прилаживал в полном молчании, и Жуку показалось, что в глаза его опять начала осторожно входить печаль.
— Дима, — сказал он наконец, — ты не мог войти в палатку как человек? И чем это ты запустил в нас?
«Ну чего он придирается? — подумал Жук, выкатывая из-под брезентовой полы футбольный мяч. — Как будто что-то случилось!»
— А ты меток, однако, — сказал Жук вслух, улыбаясь.
Димка схватил мяч, заколотил по нему кулаками, как по барабану, и, довольный, что Жук его правильно понял, пояснил:
— Я ударил по дверцам, как по воротам: попаду или промажу? И попал!
Отец хотел что-то сказать, но в это время в палатку всунулась голова в армейской фуражке.
— Эй, Димка, ты мяч не потерял? — спросил Сизов.
— Вот он, берите. — Мальчишка катнул мяч в руки геолога и стукнул себя по лбу: — Спать, спать, спать!
Сизов взял мяч и вдруг сказал:
— Иван Савельевич, а для Димы у вас есть спальный мешок?.. Нет? Ну так я могу принести свой. У меня синий, он, знаете, толще зеленого — теплей будет…
— А ты как же? — спросил начальник. — Сейчас ночи холодные.
— Вот еще! У ребят телогреек наберу… И, знаете, на границе не так приходилось…
— Ну смотри, — сказал Иван Савельевич и как-то особенно взглянул на сына.
Через две минуты Сизов принес спальный мешок. Димка разделся и через узкое отверстие влез в мешок. Потом застегнул на мешке пуговки-палочки, и теперь одна только круглая голова его торчала наружу. Ему, видно, было очень непривычно и забавно лежать в мешке, и он стал перекатываться с бока на бок и даже попробовал ползти по земле. В мешке Димка был похож на чудовищную синюю гусеницу, которая двигалась, подтягивая и расправляя свое мохнатое гибкое тело. «До чего же он живой, — подумал Жук, — живой и чуточку избалованный».