Чтение онлайн

— Не могу. Когда придете, объясню почему, — вот и все, что ответила Ольга.

Зачем она играла мною? Зачем просила звонить ей? Чтобы в последний момент заявить, что свидание невозможно?

Объяснение не заставило себя долго ждать.

— Не знаю, что вы подумаете обо мне, — сказала Ольга, как только я вошел в салон. — Я опять не смогла встретиться с вами, как обещала. Сестра почувствовала себя плохо, ей не с кем было пойти к врачу, а мама очень не любит, когда она ходит к врачам одна. Врачи такие наглецы, особенно если пациентка молода и красива.

— Значит, и вы не можете ходить одна к врачам? — пошутил я.

— Не могу и никогда не хожу. Однажды у меня заболело горло. Врач заявил, что болезнь, возможно, вызвана каким-то иным воспалением, он

должен осмотреть меня всю, и приказал расстегнуть пуговицы… Я, конечно, возмутилась и тут же подала на него жалобу.

— Немыслимо! — отвечал я с притворным возмущением. В рассказе Ольги меня, как всегда, удивляла смесь благочестия и фривольности. В этой женщине прекрасно уживались негодование, когда врач пытался полюбоваться ее телом, и полное пренебрежение к брачным узам. Она достаточно точно выразила свое мнение по этому поводу в беседе о незаконнорожденных детях миллионера Риоса.

Позднее я узнал, что такого рода противоречия очень распространены среди жителей этой страны. Видимо, это следствие католического воспитания, которое накладывает свой отпечаток на людей, не просто утративших веру, но и ведущих самый неправедный образ жизни. Мне передавали, что местные проститутки проводят ночь со вторника на среду у ворот кладбища, где во всеуслышание молятся о ниспослании им благополучия, и только после этого выходят на «охоту». Узнал я также, что ни за какие сокровища ни одна из них не будет «работать» в святую пятницу. А на следующий день, вернувшись к своему сжигающему жизнь ремеслу, она будет заниматься им в случае необходимости даже в присутствии детей.

Мы продолжали тихо беседовать. И вдруг Ольга предложила мне встретиться в ту же среду вечером у маленького, удаленного от центра кинотеатра. И это после того, как, дважды потерпев полнейшее фиаско, я решил более не касаться больного вопроса! На этот раз я был абсолютно уверен, что она придет…

Опять я купил подарок и за несколько минут до начала сеанса уже стоял на условленном месте, раздумывая о том, что я должен сказать Ольге. Мне не хотелось показаться слишком церемонным и в то же время не терпелось сломать ледок привычных отношений, перейти к более интересным темам. Искренне, но с чувством достоинства я произнесу первые слова. Я уже выучил их на испанском языке. Итак, я скажу: «Мне кажется невероятным, что я вижу вас здесь, в необычной обстановке. Как славно, что забыта ваша скучная и неблагодарная работа. Такая женщина, как вы, не должна работать…»

Прошло четверть часа. Зрители входили в зал, а я все разгуливал у дверей, не скрывая своего нетерпения. Прохожие с любопытством осматривали меня, будто спрашивая, что может делать у этого захудалого кинотеатра столь элегантный кабальеро.

Не помню, возможно, в попытках улучшить испанское произношение, я и говорил сам с собой, повторяя приготовленные фразы. Прошло еще двадцать минут. Пришлось смириться: Ольга не пришла на свидание и в этот раз.

Я вернулся в пансион. Скорее всего, Ольга не смогла прийти из-за какого-то запрета, препятствия, возникшего в самую последнюю минуту. Я ждал, что по возвращении домой найду у портье записку от Ольги с объяснением причины. Надеялся — не произойдет это сегодня, так в крайнем случае она позвонит на следующий день. Ни записки, ни звонка. Прошла неделя.

В среду я снова отправился в парикмахерскую. Я шел, преисполнившись решимости не касаться происшедшего, а если Ольга сама заговорит, то сказать ей, что желал бы навсегда забыть эту историю.

Взяв мою левую руку, Ольга заговорила вполне естественным тоном:

— Вот невезение! В прошлую среду, когда вы ушли, я вспомнила, что ведь это день скорби, «день пепла» [7] . Я все сомневалась, идти мне к вам на свидание или нет. А потом подумала: целый год наслаждаешься жизнью, так по крайней мере потерпи хоть первый день поста. Потому и предпочла не ходить в кино, хотя мне очень хотелось.

Я почувствовал полную беззащитность перед столь странными доводами, хотя мне это было знакомо. Отказаться от развлечения в подтверждение собственного благочестия не было для меня новостью. Моя мать тоже сочла бы кинематограф богопротивным зрелищем. Но не на один день, а на всю жизнь.

— Почему же вы не предупредили меня? — спросил я.

— Я подумала об этом. Но ведь не могла же я вам все это объяснить по телефону!

Мы поболтали, как обычно, а позднее — и, как мне показалось, ласковее, чем ранее, — Ольга сказала:

— Не хочу заставлять вас ждать меня, как это произошло в прошлый раз. И чтобы доказать вам, что я в самом деле принимаю ваше приглашение, разрешите мне самой позвонить, когда буду свободна. Я сама назначу день встречи.

Ее слова чуть-чуть улучшили мое скверное настроение, и я решил, что буду ждать.

Шли недели. Каждый раз, когда я приходил в парикмахерскую, Ольга вновь заговаривала о телефонном звонке, обещанном мне. Но звонка так и не было. Не было. Я понял, что его и не будет. Тем не менее я продолжал игру, пытаясь понять, что именно заставляло ее продолжать ненужную комедию.

Как-то раз я отважился намекнуть ей, что мне все это надоело, но Ольга сумела обезоружить меня единственной фразой:

— Другого я обманула бы. Вас — нет.

Сколько бы я отдал, чтобы остаться с ней наедине!

Я даже подумал о попытке сделать ее своей любовницей, предложив какие-то материальные блага. Однако такой ход показался мне слишком грубым. Что же делать? В общем, в глубине души я уже смирился. Но когда любишь, надеешься на невозможное.

В молодости, как только опека, навязанная мне матерью, стала мешать моей независимости, я решил, что первым шагом в завоевании свободы должен быть развод: брак я рассматривал тоже как институт подавления. Развод я оформил, как только скончалась моя мать. Тот факт, что моя жена всегда была очень сдержанна, что она полностью отвечала столь распространенному представлению об идеальной супруге, в конце концов заставил меня возненавидеть ее. Как бы я любил Ирэн, если бы узнал ее при иных обстоятельствах, если бы мог сделать ее моей без предварительных советов и разрешений, если бы все это происходило без подсчетов материальных выгод, если бы мой брак знаменовал собой победу в бунте против буржуазных традиций семейства К. из Франкфурта!

Все это мне довелось осознать только теперь, когда я попытался анализировать свое прошлое. И вновь я прихожу к выводу, что продолжаю оставаться безвольным существом, неспособным выйти из-под родительского диктата. Мне кажется, что я, как и прежде, задыхаюсь от опеки моей матери, в свое время поработившей меня и не позволившей жить самостоятельной жизнью.

Прошло столько лет, а мне все кажется, что моя мать и после смерти продолжает жить во мне. Что на меня накинуто какое-то непроницаемое покрывало, мешающее доступу света и воздуха. Все мои действия направляются ее навязчивым присутствием, и все мое существо инстинктивно протестует против любого приказа ее могущественной воли, уже в колыбели задушившей все мои порывы. Когда чья-то воля хочет подавить меня, из уголков моего подсознания возникает прежнее, всегда скрываемое желание проявить свое «я».

Я пытаюсь восстановить сегодня последовательность тех событий, определивших мою жизнь на многие годы, и удивляюсь тому, как они развернулись. Все произошло так стремительно и так незаметно, что я опомнился, уже окончательно запутавшись в паутине провалов и неудач. Теперь-то мне ясно, что, несмотря на прошедшие годы, несмотря на расстояние, отделявшее меня от родины, несмотря на то, что я считал себя исследователем новых миров, я просто повторил ошибки молодости. В моих злоключениях можно винить многих, но справедливости ради следует признать, что мое поведение диктовал мятеж против рутины, против остатков германского пуританизма.