Избранное
Шрифт:
— Юрий Владимирович,-тихо произношу я,-серьезно вам говорю: басмачи.
— Так я вам и поверил!
Бойе моется, прыгает, шутит.
Пьем чай в. большой палатке. Приезжает Зауэрмаи Приезжает Джирон. Коротко сообщают: лошадей нет,. но можно достать ишаков и верблюдов. Бойе видит: мы не шутим. Сразу присмирел, молчит. Изредка почти про себя:
— Вот это номер… Ни за что б не подумал… Что же теперь делать?
Бойе растерян. У него, как всегда, все чувства наружу.
5
Собирались мы долго. Ждали верблюдов, перебирали вещи, — часть мы берем с собой, часть оставляем на хранение Джирону: укладываем, связываем во вьюки. Зауэрман уехал один, не захотев дожидаться нас, высказав уверенность, что его, живущего здесь
Час спустя привели второго… Мало! Мы ждали. Мне было нечего делать, и, разостлав на траве одеяло и разлегшись на нем, я писал подробный дневник за два дня и закончил его словами: «10 утра. Вещи сложены. Ждем верблюдов. Сами пойдем пешком. В рюкзаках-все необходимое, на всякий случай. Оружие вычищено и смазано, кроме берданки, у которой сломан боек и к которой патронов нет…»
Юдин ходил по лагерю, объяснялся с киргизами, распоряжался. Бойе валялся на траве лицом к небу, нежась на солнце; я фотографировал лагерь, составлял опись имущества, оставляемого Джирону,-фураж, мука, котел, арканы, палатки караванщиков, ушедших на Капланкуль, мешки, железные «кошки», топор, что-то еще. Привели осла, привели еще двух верблюдов, Джирон все-таки достал нам трех маленьких-несоразмерных с нашими седлами-лошадей. Заседлывали, вьючили; в одиннадцать часов тридцать минут выступили:
сначала караван, за ним мы верхами. Осман пешком. Встретили двух киргизов, спросили: «Как там?»-и киргизы сказали: «Хорошо, спокойно». Было жаркое солнце, был полдень. Горы сияли белым великолепием снегов; мы переезжали вброд реку, пересекали долину; трава пестрела маленькими цветами. Мы дышали сладким полынным воздухом, поднимались на перевал высотой в три тысячи метров,-это был Кызыл Белес, или по-русски Красная спина.
Три киргиза, нанявшихся к нам караванщиками, шли молча, подвернув к поясам полы халатов, уставали, влезали на вьюки верблюдов. Возможность нападения басмачей мы допускали только теоретически, потому что была внутренняя уверенность в безопасности сегодняшнего пути. Скорей для очистки совести мы поглядывали по сторонам и были совершенно спокойны. Мы даже не торопились, да с вьюками и нельзя торопиться; мы смеялись, острили в меру отпущенных нам талантов, злословили друг над другом, подтрунивали и не обижались.
Я фотографировал и записывал показания анероида, Юдин определял геологические особенности пород и учил нас премудростям геологии. Бойе останавливался, вычерчивал в пикетажной книжке горизонтали глазомерной топографической съемки, догонял нас и спорил с Юдиным о победе в той шахматной партии, которую сыграют они на заставе. Дорога окутывала нас пылью красноцветных конгломератов. Мы ехали, и перезванивал колокольчик верблюда, и я смотрел, как осторожно разминает верблюд подушки своих ступней, переставляя мохнатые угловатые ноги, и слушал, как лошадь покряхтывает под Юдиным, потому что Юдин тяжел и громаден, и радовался, что мне удобно в моем оставшемся со времен гражданской войны комсоставском седле. День был тихим, и хорошо было думать, мерно и лениво покачиваясь.
6
Под перевалом — три юрты, стадо овец и киргизы.
Их не было здесь раньше. Долина зелена и открыта. Мы голодны.
— Заедем?
— Заедем.
Караван уходит вперед, но мы видим его. Спешиваемся в кругу пастухов. Из предосторожности поглядываем на лошадей; оружие с нами. Впрочем, тут все спокойно. Пастухи выносят айран (кислое молоко) и кумыс. Пьем из большой деревянной чашки.
Среди киргизов важные старики-Закирбай и Суфи-бек. Юдин их знает. У Закирбая Юдин в позапрошлом году покупал скот. Тогда не обошлось без скандала — Закирбай сжульничал, а Юдин его уличил. Впрочем, об этой мелочи Закирбай, видно, забыл; он изысканно любезен сейчас и со славословиями подносит нам кумыс-почетное угощение. Выразив благодарность, мы щедро расплачиваемся. Нам льстят и подсаживай нас на коней. Догоняем караван.
Едем. Впереди и направо-изумительное нагромождение снежных хребтов. Потянул пронзительный и холодный ветер. На ходу развязываю привьючку, надеваю брезентовую,
на вате, куртку. Бойе ленится развязать привьючку, ежится в пиджаке. Дорога ведет над рекой. Устье бокового притока; медленно спускаемся зигзагами, едем по ложу реки, переправляясь то на одну сторону, то на другую. У Бойе оторвалось стремя, ему лень спешиваться; он подзывает Османа, который ид пешком, Осман привязывает стремя. Бойе карьером догоняет нас. Осман остался на том берегу-я возвращаюсь, подсаживаю Османа на круп моей лошади; переезжаем реку. Высоко на зеленом склоне правого берега кочевка, юрты. Большое стадо баранов россыпью катится по склону, к реке, к нам. Смеемся: «Атака!» К Юдину подъезжает дородный всадник, раболепно здоровается, приглашает заехать к нему в юрту, пить чай: «Большим гостем будешь!»Мы только что пили айран-Юдин благодарит и с называется. Позже мы узнали, что в этом было наше спасение.
Ложе реки поворачивает на север, входит в отвесные берега. Направо скалистая гора. Очень высоко, в черных прорезях снежных скал, настороженно замерли тонкорогие и тонконогие козлы-киики. Холодно. На переправах-вода лошадям по брюхо. Под копытами скрипят и ворочаются валуны, галька, щебень. Обрывы берегов все выше, это террасы конгломерата; в отвесных стенах промывины, узкие щелки. Налево по ложу реки-мелкорослые светло-зеленые кустики тала. Едем под самой стеной по правому борту ложа.
Глава четвертая
НАПАДЕНИЕ
1
Сверху, с террасы над глубоко лежащей рекой, с высоких, отвесных конгломератовых берегов, затаившаяся банда басмачей наконец увидела поджидаемый караван. Он тихо и мирно идет по ложу реки. Впереди из-под двух качающихся ящиков торчат большие уши умного маленького ишака. За ним гуськом, мягко ступая по гальке, тянутся четыре вьючных верблюда. На вьюках громоздятся три киргиза-караванщика. Банда знает: эти караванщики ее друзья, ведь вместе они обсуждали план. За верблюдами, таким же медленным шагом, движутся всадники; один, второй, третий… Три. Это те, ради кого здесь, по щелкам, по всей террасе, тщательно организована такая напряженная тишина. Каждый жест, каждое движение этих троих изучаются с того самого момента, как караван показался на повороте из-за горы. Вот едущий впереди, маленький, бросив повод, закуривает папиросу и, оглянувшись, что-то со смехом говорит едущему за ним. Этот второй — он их начальник-большой, грузный; маленькая лошаденка тянет шею, вышагивая под ним. У обоих ремни, ремни-чего только не навешано на каждом из них! Ружей у них нет, это давно знает банда. Но где же их револьверы?… А ну, где?… Закирбай толкает под локоть Боа-бека, оба кряхтят, разглядывая. Закирбай успел вовремя, — он здорово мчался, чтобы окольной тропою обогнать караван и наладить здесь все… «Э… Есть… Хоп, майли! (Ладно, хорошо!)» Третий едет, болтая длинными ногами; он вынул их из стремян и едва не цепляет землю. Ну и рост у него! У него на ремне карабин. Висит стволом вниз. Этот все отставал, останавливался, писал что-то. Теперь догнал, едет; морда лошади- в хвост коню второго. Сзади, пешком, четвертый… Это их узбек. Ничего, с ним возиться недолго.
Банда трусит: а вдруг не выйдет?
Нет. Они ничего не знают. Иначе не ехали бы так спокойно, не смеялись бы… Но из ущелья на реку выбежала лошадь, оседланная басмаческая лошадь,-пить воду. Кто ее упустил? Они ее заметили… Первый, маленький, указывает на нее рукой, что-то пишет. Они поняли… Э… Пора начинать… Скорее… Давай!…
Банда срывает тишину:
— Э-э!…-один голос.
— Оооо-э-э!…-десятки голосов.
— Ууй-оо-уу-эээй-ээ!…-две сотни.
Боабек нажимает пальцем спусковой крючок. И сразу за ним — другие.
…Так вижу я сейчас то, что делалось вверху, на террасе.
2
Заметив выбежавшую на реку оседланную лошадь, я подумал, что это подозрительно. Указал на нее Юдину, сказал:
— Вот смотрите, какая-то лошадь!…
Вынул часы, блокнот, записал: «4 часа 20 минут. Выбежала лошадь». Не знаю, зачем записал. Юдин, кажется, понял. Он промолчал и огляделся по сторона! Тут я заметил голову, движущуюся над кромкой отвес ной стены, и сказал: