Чтение онлайн

Она осветила его лицо фонариком.

— Какой ты бледный!

Он выхватил из ее рук фонарик и сам направил на нее луч света.

— Дай и мне посмотреть на тебя, — сказал он. — Как ты хороша!

Они обнялись. Менаш чувствовал, как трепещет ее тело. Не от холода ли? В сумраке послышались чьи-то шаги, и они сразу разжали объятия. Фонарик остался у Менаша.

— Прощай! — сказал он.

— До свидания.

Давда плотно закуталась в бурнус, опустила на лицо капюшон и скрылась в сумерках.

Менаш на мгновение замер на месте. Шаги приближались. Овладев собой, он снова зажег фонарик и устало, словно после долгой ходьбы, отправился дальше. Только теперь он заметил, что находится около мечети. Он завернул за угол и при свете фонарика увидел Ибрагима в дорожном наряде.

Они пошли вместе,

но, обменявшись несколькими словами, замолчали: каждый был слишком занят собственными думами и переживаниями — различными, но одинаково сильными у обоих. Для Менаша теперь все было кончено. У него уже не было причины дорожить этим уголком земли, где до дна была исчерпана его юность. Двое лучших его друзей умерли, остальные приятели рассеялись, вдова его самого близкого товарища все равно что умерла, а любимая — замужем за другим. Шейх и На-Гне не замедлят покинуть Тазгу навеки. Так что же? Теперь он может, как герой, умереть за цивилизацию, безразлично когда и где. Он готов — и драться будет, разумеется, беззаветно.

Ибрагим и Менаш шли быстро, чтобы согреться: было очень холодно. Они миновали узкие, безмолвные улочки, и вскоре домики Тазги, зябко теснившиеся друг к дружке, остались позади. Проходя мимо дома Латмас, они слышали, как вопит Ауда, а мать слабеньким голоском тихо напевает ему грустную колыбельную. Вокруг все спало. Вдоль стен крались собаки; останавливаясь, они вытягивали шеи и протяжно выли на луну.

Путники приближались к Такоравту, и Ибрагим уже протянул руки для молитвы, которую должны прочесть, проходя мимо священного места, все отправляющиеся на базар или в дальний путь. Вдруг из кустов у входа в Такоравт выглянуло дуло ружья. Оба они отпрянули; не успел Менаш раскрыть рта, как на дорогу выскочил верзила Уали.

— Это я, — сказал он. — Мне хотелось проститься с тобою, Менаш. А кто тут еще?

— Здравствуй, Уали. Со мной Ибрагим.

Уали отвел Менаша в сторону.

— Я хотел узнать, — продолжал он, — отказался ли мой друг Меддур от своего подлого намерения.

— Отказался, и я очень благодарен тебе за это.

— Только в этом мне и хотелось убедиться. Помни, Менаш, что во мне ты всегда найдешь преданного друга и, пока жандармы не сцапают меня, а случится это не так-то скоро, — добавил он, смеясь, — ты можешь обращаться ко мне с любой просьбой.

— Да поможет тебе аллах, — ответил Менаш.

— Я знаю, что после смерти нашего общего друга Мокрана ты много внимания уделяешь Аази. Обещаю тебе, что постоянно буду справляться о ней, тайком разумеется, и в случае надобности помогу ей в меру своих сил.

— Буду тебе очень признателен.

— А теперь, Менаш, обещай, что будешь всегда осторожен, при любых обстоятельствах.

— Война есть война, — возразил Менаш, — а жизнь наша и смерть в руках аллаха. К тому же теперь я уже не ребенок.

— Да ведь ты только что был ребенком, Менаш, — вот сейчас, у мечети. Я на мгновение представил себе, что Давда — моя жена, и хотел нацелиться на вас, сначала на тебя, потом на Давду. Пиф-паф — и конец вам обоим.

— Замолчи, Уали, прошу тебя. Откуда ты нас увидел?

— Из-за дверей мечети.

— Излишне, думаю, просить, чтобы ты молчал. А то и до беды недалеко.

— Вот я-то, Менаш, действительно уже не ребенок. Впрочем, я упомянул об этом только для того, чтобы доказать тебе, до чего ты порою неосторожен.

— Прощай, Уали?

— До свидания.

Тут Уали перепрыгнул через изгородь и со всех ног бросился прямо по полю, спускающемуся к реке.

Путники подошли к кладбищу, и Ибрагим опять протянул руки для молитвы.

— Я пройду дальше, — сказал Менаш и направился к могиле Мокрана.

То было его последнее прощание; он не мог сдержать слез.

— А ты оставайся здесь, Мокран, — молвил он, — тебя нельзя считать побежденным, ибо ты ушел из жизни как боец, ушел с воинскими почестями. Из всех нас тебе, пожалуй, сужден лучший конец. Жизнь, начатая в Таазасте, могла кончиться только на Куилале, и у тебя одного достало сил взобраться на самую вершину. Тебя можно даже считать победителем, раз ты оставил после себя Ауду. Он наследует всем нам. Ты всегда был так великодушен, что я уверен: ты не будешь досадовать, что мы оспариваем его у тебя и считаем наследником всех тех,

кто вместе с тобою бывал в нашей башне. Нам так и не удалось всем вместе отпереть Таазаст, но осталась Аази, и она еще может это сделать. Я ухожу, Мокран, дорогой товарищ моей юности. Я никогда больше не возвращусь на этот Забытый холм, ибо уже не найду тебя здесь. В память о том, что объединяло нас, я постарался как можно лучше устроить все, чем ты дорожил в этой жизни. Я имею в виду и Аази, потому что ваша поздняя размолвка была всего лишь кратким заблуждением. Я уверен, что в глубине сердца ты давно вернулся к ней, так же как и она всегда принадлежала только тебе. Ты остаешься здесь, остаешься верным тому краю, где мы жили общей мечтой. Поэтому я говорю тебе: прощай! Прощай до того дня, когда, я уверен в этом, моя душа встретится с твоею и с душою Аази, Идира и Ку, и мы все вместе возродим Таазаст в том мире, где не будет ни помех, ни страданий. Прощай, Мокран!

— Аминь! — откликнулся Ибрагим, который как раз в это время произнес последние слова молитвы.

Перевод Е. Гунста

Он распахнул окно, и сразу перед ним открылся озябший город, грязное море, голубое небо. Он глядел на Алжир сверху, и красота города представлялась ему хрупкой и неверной. Впереди было море, оно словно стояло стеной, сливаясь с небом. С обеих сторон к поверхности воды круто спускались склоны гор. Между горами и морем Алжир втиснул, прижав их вплотную к набережным, множество белых приземистых домов, среди которых резко выделялось несколько небоскребов. Кубики домов самых разных оттенков и очертаний облепили склоны. На холмах всюду темная зелень сосен и олив, немыслимые, точно с рекламных открыток, яркие цветы оплетают стены домов, а то и вовсе скрывают их от глаз.

Дома Алжира, в какой бы его точке они ни находились, владеют строго отмеренными участками неба.

Перед безупречной красотой залива, открытого в синюю, ничем не нарушаемую монотонность моря, обостряются чувства и яснее становятся мысли. Очерченное четким кольцом гор и пределами моря, небо распростерлось над Алжиром, словно вечно новое и неотступное искушение. И город страстно стремится к небу. В Алжире, чтобы подышать вольным воздухом, приходится подниматься на холмы.

Однако не так давно, спасаясь от удушья замкнутой гавани, город перевалил на другую сторону холма.

А раисы [26] , которых всегда манил ветер широких просторов, свободы, приключений, отправлялись за всем этим в море. Они предоставляли деям и янычарам благоустраивать или обуздывать ощетинившиеся холмы, коварные пески, долины, которые крестьяне, прикованные к земле, отвоевывали у комаров и саранчи. Их взоры были околдованы морским простором, где иногда, неся усладу сердцу, возникали тонкие силуэты парусных галионов, груженных золотом, пленниками и теми богатствами, которые они предпочитали добывать силой, а не производить.

— Полюбуйтесь на одну из самых красивых гаваней мира!

Башир резко обернулся. Это вошел Рамдан; он стоял, засунув руки в карманы, зажав в уголке рта недокуренную сигарету, и с презрением взирал на открывшуюся перед ним панораму города. Как всегда, он вошел без стука.

— Посетите Алжир, страну солнца!

— Да, это красиво, — покорно сказал Башир.

— Это ужасно, отвратительно, непристойно…

— Что именно?

— Все это… гавань, море, Касба [27] , розовые виллы, сады… Вся красота Алжира — это ловушка для простаков, мистификация.