Избранное
Шрифт:
Два дня спустя ночью она проснулась от схваток и без посторонней помощи родила пятого ребенка. Ибрагим стеснялся вызвать На-Гне, так как заплатить ей не мог, что же касается врача, то об этом и думать было нечего.
О том, что Секура родила, На-Гне узнала от женщин, которые ходили к источнику за водой, и сразу же, на заре, навестила роженицу.
Ибрагим делал все, что полагается в таких случаях, чтобы Секура поскорее поправилась. Он покупал большие куски мяса, масло, яйца, а так как Акли, на которого он рассчитывал, теперь уехал, ему снова пришлось обратиться к начальнику. Два дня спустя начальник, стараясь притушить поблескивание своих синих глаз, сообщил Ибрагиму, что его брат стал еще
На этот раз Ибрагим попросил довольно значительную сумму, ибо решил, что по случаю рождения ребенка может позволить себе три дня отдыха. Но, избавившись от одуряющей работы и от монотонного повторения одних и тех же простых, механических движений, он чувствовал себя еще несчастнее, чем обычно, ибо тратил досуг на размышления о своей нищете. И он с радостью снова взялся за работу, сожалея о потерянных полутораста франках.
Начальник стал вести себя с ним крайне грубо. Он безо всякого повода унижал его, заставляя при всех выполнять самую грязную работу.
В Ибрагиме закипало глухое бешенство, он не мог мириться с такой несправедливостью и судьбы, и людей. Он все меньше и меньше слушался Секуры, уже не старался чем-нибудь порадовать ее. Возвратясь домой вечером, он молча сбрасывал сандалии из воловьей кожи, шумно стряхивал красноватую землю, налипшую на ремешки, и в одиночестве усаживался у очага. Если Идир и Мезьян подходили к нему, он тихонько отстранял их.
Щеки Секуры опять ввалились, дети опять ходили в грязном белье. Опять мать Ибрагима поджимала тонкие губы, запавшие в беззубый рот; теперь она почти каждый вечер отдавала детям свою долю кускуса, в который уже не добавляли масла.
А тут пришло время платить налоги на землю, на хилый оливковый сад, на дом — но он-то по крайней мере держится крепко. Вот только не хватает восьми черепиц, сорванных ветром с северного склона крыши. Кроме того, предстояло уплатить налог на дороги. Этот налог Ибрагим предпочитал оплачивать собственным трудом; значит, еще четыре долгих дня придется потеть на жгучем солнце и питаться одной пылью, не получая даже тех пятидесяти франков, которые отделяли нищету от смерти. Что касается остальных налогов, то Ибрагима подмывало не платить их вовсе. Каид [19] пригрозил, что посадит его в тюрьму.
19
Административное лицо, выполняющее функции судьи и сборщика налогов.
Начальник снова предложил Ибрагиму свою помощь, хоть и жаловался на бедность.
— Мне хочется выручить тебя, но я ведь и сам не знаю, как заплачу налоги. Времена тяжелые, а с правительством шутки плохи. Надо бы посоветоваться с братом.
На этот раз Ибрагим решительно отказался от ссуды: уж лучше задолжать государству.
Три дня спустя его рассчитали за лень и дурное поведение. Начальник сообщил ему об увольнении через Амируша, стукача их артели. При этом он распорядился выдать Ибрагиму двести франков — за неполную неделю.
Пятьдесят франков, которые Ибрагим зарабатывал, унижаясь, подавляя в себе бешенство, изнемогая от усталости и ломоты, позволяли семье его наполнять желудок грубой похлебкой, в которую засыпали чуточку муки и много отрубей. Что же с ними станется теперь, когда не будет и этого скудного пропитания?
По совету матери Ибрагим выучил несколько молитв и теперь неуклонно пять раз в день, повернувшись в сторону Мекки, обращался к милосердному аллаху с молитвой на арабском языке, хотя и не понимал в ней ни слова.
Вскоре истек срок возврата первого долга начальнику. Денег у Ибрагима не было, но начальник
проявил неожиданную доброжелательность: решено было причислить проценты к ссуде и составить новую расписку, по которой Ибрагим обязывался вернуть деньги через три месяца, одновременно с погашением второго долга. А чтобы брат не возмущался, узнав о такой льготе, решили повысить проценты до тридцати и распространить это на всю сумму долга.Ибрагим жил случайными заработками, покупал и перепродавал на базаре всевозможное старье: мать его торговала яйцами, Секура опять стала прясть шерсть. Теперь они жили впроголодь, а то и вовсе ничего не ели по нескольку дней. Секуре пришлось еще раз обратиться к Аази. Жена знала, что ждать ей теперь от меня уже нечего, но все же старалась вызвать во мне сочувствие к судьбе Ку, нашей общей подружки по Таазасту.
Но однажды Ибрагим чуть было не разбогател вдруг, по крайней мере на некоторое время. Случилось это в тот вечер, когда Равех, уже в поздний час, вызвал его на площадь.
Равех сразу же сказал, что хочет предложить ему работу. Вел он себя как-то странно, с непонятной осторожностью: прежде чем заговорить, внимательно осмотрелся по сторонам, убедился, что на площади Паломников нет ни души, и в конце концов потащил Ибрагима в мечеть, где им «будет удобнее». Подумать только! В такое время, когда вообще все спят!
Дело действительно оказалось серьезное. Подперев толстую резную дверь мечети большим камнем, Равех рассказал следующее.
Умауш и Уэльхадж — две семьи из того же рода, что и Мух, — давно враждуют между собой, хотя никто уже не помнит, что послужило причиной их ссоры.
Кельсума, жена Уэльхаджа, слыла по всей округе редкостной красавицей.
— Я ее видел, — вставил Ибрагим, — она и впрямь красавица.
Слыла она также и не особенно строгой, но так ли оно было — одному аллаху ведомо. Во всяком случае, Уэльхадж смутно подозревал, что ей особенно хочется понравиться Умаушу, чье поле граничило с его собственным. Поэтому Уэльхадж решил упредить беду, хотя еще не знал ничего достоверно.
И вот однажды он отправился на базар, купил там арахиса, пряников, завернул все это в большой синий платок в клеточку, прихватил также изрядный кусок мяса, а у какого-то пастуха купил дохлую змею и в тот же вечер пригласил Умауша на ужин в очень поздний час. Тот подумал, что это затея его приятельницы, и, обрадовавшись случаю одурачить мужа и вместе с тем отвести от себя всякие подозрения, пришел к соседу.
На столе уже стояло большое блюдо кускуса. Ждали мяса. Его все не подавали. Уэльхадж в нетерпении встал и отправился за ним сам. А вернулся он с ружьем в руках и тут же выстрелил Умаушу в спину. Затем он сбегал за клетчатым платком и положил его со всем содержимым возле окровавленного тела.
На выстрел сбежались соседи, некоторые с оружием, готовые к любой случайности. Уэльхадж им объяснил, что убил змею, которая заползла к нему на крышу; он показал ее, после чего все разошлись по домам. Потом он созвал всех своих родственников, подвел к трупу и сказал, что вечером Умауш явился к его жене с дурными намерениями, о чем свидетельствует платок с угощением. Состоялся семейный совет, на котором было решено: чтобы сбить правосудие с толку, Уэльхадж убьет жену не теперь, а лишь спустя некоторое время. Потом отнесли труп к дому семьи Умауша и бросили его у ворот, причем старались как можно больше шуметь, чтобы все проснулись. Как только в доме начали зажигаться огни и послышались голоса, родственники Уэльхаджа разбежались. Итак, у правосудия не оказалось никаких вещественных доказательств, которые говорили бы о том, что убийца — Уэльхадж; зато для жителей селения и для всего племени было совершенно ясно, что Уэльхадж пролил кровь, чтобы восстановить свою поруганную честь.