Чтение онлайн

Но если бы кто-нибудь взглянул в этот момент на Мухсина, он убедился бы, что его гложет какая-то тайная мысль. Дело в том, что мальчик перехватил робкие, смущенные взгляды, которые бросал на его костюм Мабрук. Возможно, никто другой не обратил бы на них внимания, ведь за ними не скрывалось никакой дурной мысли, но чуткий Мухсин понял их смысл, и они произвели на него тяжелое впечатление.

Смущенные взгляды слуги оживили в памяти Мухсина воспоминания раннего детства. Тогда ему было восемь лет и он учился в начальной школе в Даманхуре [17] . Его маленькие товарищи были из бедных семей, только он имел богатых и именитых родителей. Ведь он Мухсин аль-Атыфи, сын Хамид-бека аль-Атыфи, самого важного и влиятельного лица

в городе. Богатство досталось Хамид-беку не от отца, а от матери, которая не была матерью Ханфи, Абды и Заннубы. Эти сводные родичи Хамид-бека были бедны, а Хамид-бек — богат. Он решил воспитать своего сына как знатного вельможу и окружал его всевозможной роскошью, но душа Мухсина не жаждала жизненных благ, а скорее тяготилась ими. Мухсин втайне стыдился своего богатства и всегда отбивался, кричал и плакал, когда его заставляли надевать нарядный костюм. Сколько раз со слезами умолял он не посылать за ним экипаж, который должен был ждать его у подъезда школы. Маленькому Мухсину хотелось лишь одного: быть таким, как его товарищи-бедняки. Его тяготила мысль, что он отличается от сверстников одеждой, имеет карманные деньги и вообще не похож на них. Это чувство было в нем так сильно, что он скрывал от товарищей богатство родителей, и те долго считали его сыном таких же бедняков, как их отцы и матери.

Но как-то наступил самый черный день в детской жизни Мухсина. Он неважно себя чувствовал, и, тревожась за него, мать не уступила его просьбам: она послала за ним экипаж. Выйдя, как всегда, из школы с компанией весело смеющихся товарищей, маленький Мухсин вдруг увидел коляску своих родителей. Этой минуты он никогда не забудет! Взяв себя в руки, мальчик пошел по улице, притворившись, что не узнал кучера и не имеет никакого отношения к этому экипажу. Но кучер, уста Ахмед, заметил своего маленького хозяина и окликнул его. Мухсин вздрогнул и спрятался за спину товарищей. Ему хотелось скрыться и убежать, сделав вид, что кучер зовет кого-то другого. Увидев это, уста Ахмед снова позвал его.

— Мухсин-бек, Мухсин-бек! Пожалуйста, сюда! — крикнул он и побежал за мальчиком. Тогда товарищи Мухсина поняли, что этот великолепный экипаж приехал за их другом. Они простодушно, с некоторой робостью поглядывали то на Мухсина, то на роскошную коляску и. откормленных лошадей. Какой неизгладимый след оставили эти взгляды в душе Мухсина! В сущность, в них не было ничего, кроме наивного восхищения, но Мухсин уныло опустил голову и пошел к экипажу, словно осужденный на казнь преступник. В глубине его души звучал голос, выносивший ему непререкаемый приговор:

— Мухсин не такой, как мы! Мухсин не наш!

— Эй, уста! Шхата! — громко крикнул Селим-эфенди. Медленным, полным наигранного достоинства жестом положил он на столик чубук кальяна и принялся подкручивать свои нафабренные офицерские усы, стремясь придать себе вид значительного лица, пользующегося всеобщим почетом и уважением. Время от времени он украдкой поглядывал на окно дома доктора Хильми, забранное деревянной решеткой. Такие окна часто видишь в богоугодных заведениях на улице аль-Халиг.

Убедившись, что хаджи [18] Шхата не откликнулся на его призыв, Селим-эфенди быстро повернул свою непокрытую, благоухающую всевозможными помадами голову и посмотрел на кофейню. Было раннее утро, но солнце уже сильно припекало. Однако Селим, восседавший на своем обычном месте перед кофейней, не обращал на жару никакого внимания: он даже снял феску и положил ее на стул. Тем не менее он поминутно вынимал из-за рукава дешевый шелковый платок и театральным жестом вытирал лоб, стараясь не испортить прически и не коснуться кончиков вытянутых в стрелку усов.

Юзбаши Селим-эфенди

позвал еще раз:

— Эй, уста! Шхата!

Но уста Шхата, по-видимому, не слышал его. В кофейне стоял оглушительный шум, и отдельные голоса терялись в хохоте, кашле, криках и сморканье.

Посетители уста Шхаты были люди совсем иного сорта, чем Селим-эфенди, не только по должности и положению, но и по своим вкусам, темпераменту, поведению. Селим сидел один перед кофейней, занятый своими переживаниями и сладостными грезами, а гости внутри помещения так шумели и кричали, что дрожали стены. Они всегда так себя ведут, эти клиенты уста Шхаты! Все они между собой знакомы и все являются в эту маленькую кофейню в одно и то же время, чтобы выполнить священный долг — долг провести время весело и беззаботно. У этих людей нет иного дела, они как бы созданы только для смеха и всю свою жизнь развлекаются, заливаясь громким хохотом между затяжкой из кальяна и глотком черного кофе без сахара.

Ежедневно толпятся они здесь вокруг какого-нибудь приятеля, особенно бойкого на язык. Они не спускают с него глаз, и как только «великий шут» скажет слово, все валятся с ног, задыхаясь от крика и хохота, независимо от того, есть ли какой-нибудь смысл в том, что он сказал, словно хохот и крик доставляют им высшее наслаждение. Уста Шхата и его подручные снуют между посетителями, разнося напитки, и тоже смеются, часто сами не зная чему. Кажется, что они заразились той же болезнью и нарочно усиливают шум и сумятицу, разжигая страсти. Уста Шхата поминутно хлопает в ладоши и бросает в толпу своих клиентов отрывистые восклицания, стараясь всех перекричать.

— Свидетельствуйте, что Аллах единый бог! Кто молится о пророке, тот получит прибыль!

Но его голос тонет в криках посетителей: «Официант! Рюмку кишмишевой!» — и резком стуке игральных костей, с силой бросаемых на столик в углу помещения.

— Две четверки! Шесть и четыре!

Однако громче всех кричит «великий шут» со своими почитателями. Он стоит точно божество, окруженное идолопоклонниками, всем распоряжается и вопит:

— Послушай-ка, эй ты там!

«Тсс! Слушайте!» — раздаются голоса, и «шут» начинает говорить, чередуя прибаутки с пением куплетов. Вполголоса сообщает он окружающим его друзьям о случившемся с ним происшествии или рассказывает что-нибудь интимное и вдруг, без предупреждения, возвышает голос:

— Семь наполненных колодцев не потушат моего огня…

— Аллах! — восклицают все.

— Семь наполненных колодцев не…

Мимо проходит с подносом Шхата. Певец умолкает и, вдруг обращаясь к приятелям, громко заканчивает:

— Семь наполненных колодцев не… отмоют лица хозяина Шхаты!

— Ха-ха-ха! — гогочут слушатели на мотив песни. Они смеются, пока у них не пересохнет в горле или рассказчик не велит им замолчать. Хозяин Шхата не обижается и хохочет вместе со всеми. Он укоризненно и в то же время с восторгом смотрит на «великого шута».

— Хватит уж, хватит, хаджи Хасан, — урезонивает Шхата и снова пускается в путь со своим подносом.

— Я здесь! Я здесь! — кричит уста Шхата, вдруг услышав призыв с улицы. Он спешит туда, но натыкается на стул, и все его чашки летят на голову кому-то из посетителей. Наклонившись, Шхата подбирает с пола осколки и, не обращая внимания на посетителя, по халату которого растекается жидкость, говорит себе в утешение: «Молись о пророке — наживешь!»

— Что наживу? — ворчит посетитель, вытирая лицо полой халата. — Нельзя ли поосторожней!

Шхата поднимает голову.

— Молись за отца Фатимы [19] , — говорит он. — Клянусь тем, кто тебя сотворил, это кишмишевая, а чем плоха кишмишевая? Она лучше святой воды.

Все заливаются, хохочут, долго, бесконечно, точно одержимые. Да кто знает, не одержимые ли они? Или это просто бездельники, для которых посмеяться — блаженство?

Терпение Селима истощилось. Он решительно подошел к кофейне, украдкой поглядывая на окно доктора Хильми, и громоподобно хлопая в свои огромные ладоши, закричал: