Избранное
Шрифт:
Глава пятнадцатая
Никто из соседей Мустафы-бека не знал о нем ничего, кроме того, что он очень состоятельный человек. Первые сведения о нем собрала Заннуба. Когда, в начале этого года, Мустафа-бек поселился у них в доме, она нашла способ выпытать у его слуги, кто он такой и чем занимается. Тогда ее побуждало к этому только простое любопытство, вызванное появлением нового соседа. Слуга, переносивший мебель, которую привезли на подводе, запряженной мулом, быстро ответил на ее вопрос:
— Чем занимается? Он знатный господин.
Занятый своей работой, слуга поднялся наверх и забыл о Заннубе, так что ей не удалось задать следующий вопрос: из какого он города… из Каира, из деревни или еще откуда-нибудь?
Однажды Заннуба увидела соседа из окна и нашла, что он красив. Но узнать о
В поведении этого молодого человека не было ничего, что могло бы привлечь внимание соседей. В его квартире царил покой, его двери осеняла тишина. Он приходил, уходил, и никто его не слышал. Очевидно, Мустафа-бек хотел создать себе среди соседей добрую славу или хотя бы избежать подозрений, всегда возникающих насчет одинокого холостяка. А возможно, его личное знакомство с домовладельцем и доверие к нему последнего, сдавшего ему квартиру без договора и контракта, вынуждали Мустафу еще больше дорожить своей репутацией.
Были и другие причины, заставлявшие богатого юношу держаться вдали от шумного Каира со всеми его развлечениями и проводить долгие часы в кофейне хаджи Шхаты. Он ходил туда не только для того, чтобы смотреть, как Селим-эфенди заигрывает с кем-то, глядя на окно противоположного дома. Это было для Мустафы-бека лишь минутным развлечением. В ту пору Мустафа-бек был недоволен всем на свете, ничто его не радовало. Он вернулся в Каир, думая, что это тот же город, что и пять лет назад, когда он учился в медресе Мухаммеда Али, большие деревянные ворота которого он мог видеть, сидя на своем обычном месте перед кофейней. Окончив обучение в медресе, он стал студентом училища Вади-н-Нил, мимо которого теперь всегда проходил, когда шел по площади Министерств. Жил он тогда в Багала, том же районе, воздухом которого дышит и теперь. По возвращении из провинции ему не удалось снять квартиру, в которой он жил раньше с братом, сестрой и зятем, служащим министерства финансов. Она уже давно была сдана. Но тот же домовладелец купил дом № 35, на улице Селяме, и Мустафа-бек решил поселиться там, чтобы не менять домохозяина и своих привычек.
Юноша был очень огорчен, Каир его разочаровал.
Сидя в кофейне хаджи Шхаты, Мустафа с тоской вспоминал дни, проведенные в этом квартале, годы учения, друзей, с которыми зимой он играл в мяч, а летом при свете восходящей луны катался на лодке по Нилу, взяв с собой провизию и фрукты. Они закусывали, пили и пели песни. Подъезжая к мосту Аббаса, за Каср аль-Айни, они бросали весла и, отдавшись на волю Аллаха, предоставляли лодке плыть по тихой спокойной воде, на которой луна чертила причудливые узоры из света и тени. Безмолвие Нила нарушал лишь свист ночной птицы или внезапный всплеск рыбы, игравшей в прибрежных камышах. Друзья Мустафы-бека, шумливые крикуны и любители посмеяться, в эти минуты замолкали, как будто окружавшая их поэзия пробуждала скрытые в них возвышенные чувства и глубокое ощущение красоты. В этом золотом возрасте сердце переживает мощный подъем, под пламенем молодости в нем таятся скрытые, неведомые сокровища. Но, увы! Как могли их сердца загореться, не познав любви к женщине? Ведь этим молодым людям, катавшимся с Мустафой на лодке, обычаи и нравы не позволяли узнать женщину с сердцем и душой, способную вдохновить их на великие дела. Они знали лишь блудниц, которых посещали каждую пятницу за двадцать пиастров.
Минуты благоговейного молчания, внушенные поэтичностью пейзажа, длились недолго. Их молодые души были уже отравлены и исковерканы дыханием разврата, соприкосновением с миром проституции, полным низких материальных интересов. Волшебный свет луны, вода и ветерок вдохновляли наиболее склонного к поэзии юношу, и он начинал декламировать стихи, выученные в школе. Но друзья прерывали его грубыми шутками и похабными остротами, и он смущенно умолкал. Вскоре он и сам уже глупо шутил и кричал вместе с другими, презрев только что вспыхнувшую в его сердце искру возвышенной мечтательности и благородных чувств. Так потухали в этих молодых, полных жизни
юношах проблески душевного благородства. Громко распевая пошлые песенки, они заканчивали свою прогулку, нарочно стуча башмаками по пустым, неосвещенным улицам аль-Багала и шатаясь, точно пьяные.Минувшее вспоминалось Мустафе как блаженное время ранней юности с его весельем, играми, общением с друзьями. Где они теперь, эти друзья? Кто знает? Среди них, вероятно, уже есть врачи, работающие в провинции, портовые инспектора, окружные чиновники и просто бездельники. Его брат, тоже принадлежавший к их компании, несколько лет назад уехал во Францию, чтобы закончить там образование, да так и не вернулся. Он отказывался приезжать на родину, даже когда его призывали домой чрезвычайные обстоятельства.
Вернувшись в Каир, Мустафа тотчас же разыскал некоторых своих друзей. Встреча с ними сначала доставила ему большое удовольствие. Он расспрашивал их, как они живут, чем занимаются, и оказалось, что почти все служат в различных правительственных учреждениях. На вопрос, что делает он сам и почему так долго не возвращался в Каир, Мустафа ответил, что, получив степень бакалавра, он, по желанию отца, помогал ему управлять их знаменитой мануфактурной фабрикой в Махаллат аль-Кубра. Все это время он оставался там против своей воли. В начале этого года отец скончался, и пробыв дома, сколько того требовал долг по отношению к покойному, Мустафа уехал, оставив большую фабрику на попечение служащих. Твердо решив бросить коммерцию, он хочет добиться должности в каком-нибудь правительственном учреждении, чтобы постоянно жить в Каире. Но, к сожалению, он не нашел того Каира, в который его так тянуло, он не узнавал этого города, ему казалось, что все в нем изменилось.
В первые дни друзьям Мустафы удалось несколько рассеять его тоску. Они шатались вместе с ним по городу, показывая ему новые увеселительные места и театры, а ночью водили по кабакам и в публичные дома. Красота столицы и то новое, что он в ней увидел после возвращения, сначала ослепили Мустафу и развеяли его мрачное настроение. Но друзья стали злоупотреблять этими развлечениями, и Мустафа скоро заметил, что они ищут встречи с ним не ради старой дружбы и не потому, что находят его общество интересным. Нет, они оказывали ему внимание только для того, чтобы выманивать у него деньги, полученные в наследство от отца. Вот что поразило и потрясло Мустафу.
Глубоко возмущенный, удивляясь такой перемене в этих молодых людях, Мустафа быстро порвал с ними.
Убедившись, что нелепо мечтать о возврате прошлого, он предпочел одиноко сидеть в кофейне хаджи Шхаты. Мало-помалу он стал задумываться над тем, что делать дальше. Вернуться ли в Махаллат аль-Кубра, чтобы заведовать фабрикой, или остаться верным прежнему решению и искать службы в Каире, предварительно ликвидировав все имущество и поделив вырученные деньги с братом и сестрой? Сестра предоставила решение вопроса самому Мустафе и написала ему об этом из Фаюма, где служил теперь ее муж. Брат тоже прислал ему из Франции письмо, в котором писал: «Делай как хочешь, при условии, что ты не будешь требовать моего возвращения в Каир и моя доля наследства не уменьшится».
Мустафе очень не хотелось обосновываться в провинции и связываться с фабрикой. Он с легким сердцем ликвидировал бы дело и продал предприятие филиалу торгового дома К. С. Казули. Последний выразил желание приобрести фабрику, как только узнал о желании Мустафы переехать в Каир.
Мустафа был человек безвольный, но не испорченный и не плохой по натуре. В нем таилось много хороших и ценных качеств, но они дремали, скованные льдом вялости и равнодушия.
Он долго раздумывал, что ему делать с фабрикой, несколько раз ездил туда, возвращался, снова ездил и снова возвращался. Затем он стал посылать на фабрику своего слугу, решив, что это самый легкий и приятный способ управлять ею. Постепенно в нем укрепилось убеждение, что заниматься коммерцией и самостоятельно руководить фабрикой ему не под силу. Со времени его отъезда предприятие находилось в состоянии упадка, производительность фабрики непрерывно снижалась. Мустафа не знал, объясняется ли это плохим присмотром за рабочими, которых он бросил на произвол судьбы, чтобы сидеть в кофейне хаджи Шхаты, или недостатком энергии и трудолюбия у него самого. В чем бы ни была причина, ему от этого не легче, почему не выйти из всех затруднений, продав фабрику торговцу Казули? Это наилучшее разрешение вопроса.