Избранное
Шрифт:
На отмели ниже Металлического завода спали несколько мужиков, прикрытых рогожками. У воды потрескивал костер. Над огнем висел артельный котел. Мастер потянул носом — щами не пахло; стало быть, плохи артельные дела, коли нет в чугуне говядины. Он отыскал среди спящих мужика в более справной одежде, растолкал его и поманил в сторонку. У мастера глаз был наметанный: разбуженный им мужик оказался атаманом артели.
Вторую неделю катали отлеживались на берегу. Баржи словно сгинули в верховье Невы и в Ладоге. Мастер и атаман, вдоволь поторговавшись, договорились.
В ту же ночь были пущены печи. Артельщики, чуя хорошую поденку, работали по-мужицки жадно,
Тимофей Карпович даже побледнел, когда рассказывал Варе об этом.
Мастер, дороживший производственными секретами, теперь ничего не утаивал, лишь бы поскорее подготовить из каталей плавильщиков средней руки, сорвать забастовку.
— Тогда… — Тут Тимофей Карпович замялся, потом стиснул Варину руку и продолжал…
Партийная подпольная ячейка послала его к артельщикам. Задача ему досталась нелегкая. Штрейкбрехерами выступали не хозяйские выкормыши, а несчастные, задавленные нуждой люди. Они, поди, еще и не знают, что штрейкбрехер — предатель.
Он рассудил так: идти в медеплавилку опасно и бесполезно. Катали и его изобьют, а то плеснут металлом. Он решил действовать исподволь. Пришел на бережок, когда там находился один только артельный кашевар. Закурили, побалакали о том, о сем, а тут подоспело полдничать. Артельщики явились усталые, грязные, сели в кружок, подозрительно косясь на пришлого, однако погнать не посмели: берег ничейный, да и по ухваткам видно, что парень здешний. Выборгских лучше не тронь — накостыляют по первое число.
Кашевар подал какое-то варево в большой деревянной чашке. Атаман вынес из-под брезентового навеса противень с крупно нарезанными ломтями хлеба. Артельщики ели молча, слышалось только торопливое чавканье людей, никогда не наедавшихся досыта. Тимофей Карпович сидел в сторонке. Он хорошо знал, что голод сделал этих людей штрейкбрехерами. Артельщики не понимали сути своего поступка. Кашевар прямо так и сказал:
— На плохое не идем, крест есть на шее, а работать никому не заказано.
После обеда атаман залез под брезентовый полог, артельщики прилегли кто где. Тимофей Карпович прилег тоже. Кисет с махоркой развязал языки. Поговорили насчет германца, который, по слухам, собирается идти войной. Мужики отводили душу, жалуясь на городские заработки. «Едва на харч достанет, копейку скопить и не гадай». Тимофей Карпович как бы случайно спросил у соседа про земельный надел.
— Земелька-то есть, — протяжно ответил тот, — своя собственная. Корова ляжет, а хвост у соседа на полосе.
— Гневишь бога. У тебя хозяйство справное, свой хлебец тянешь чуть ли не до великого поста, — перебил сухонький каталь, по годам ровесник Тимофею Карповичу. — У моих уж к Николе зимнему пусто.
— Всяк хозяйничает по разуму, — снова вступил в беседу Тимофей Карпович. Вынув из кармана лист курительной бумаги, он продолжал: — Дело, мужики, нужно вести с умом. Она, земля, щедрая, с ее дохода не то что хату — дворец строй, в сырах и маслах купайся.
Тимофей Карпович собрался прочитать, что было написано на курительной бумажке, да атаман налетел коршуном:
— Прокламация? По этапу не хаживал?
— Ты, дядь, не торопись. — Тимофей Карпович спокойно отвел кулак атамана. — Чего доброго, сам схлопочешь высылку из столицы за непочтение…
— Братки! — не унимался атаман. — Сбегайте на угол,
кликните городового.Артельщики не шелохнулись. Если бы атаман приказал накостылять пришлому, выбить ему зубы, бросить в Неву — другой разговор. Наука, пусть не смутьянит. Но ни у кого не было охоты связываться с полицией. Если пришлый и верно смутьян, то потянут в свидетели, по допросам затаскают, а там, смотришь, околоточный или писаришка найдут непорядок в паспорте. Вышлют, взятку или штраф потребуют.
Тимофей Карпович ухмыльнулся:
— Прокламация, не отрицаю. А какая? Прокламации разные бывают. Вот почитаю, и тогда зови хоть пристава.
— Сами обучены! — Атаман выхватил листовку.
Читал он медленно, собирая по складам каждое слово. Видимо, грамоте обучался по магазинным вывескам.
— «Копия бланка № 1 Всероссийской переписи населения».
Артельщики разочарованно переглянулись. Они слыхали о питерских прокламациях, в которых все сказано про крестьянскую нужду. Атаману прокламация понравилась, голос у него окреп, он поманил в кружок и кашевара, задремавшего у костра.
— «Фамилия — Романов, имя — Николай, отчество — Александрович, сословие — император всероссийский…»
Атаман читал благоговейно, то и дело откашливаясь в ладонь.
— «Главное занятие — хозяин земли русской. Побочное занятие — землевладелец».
Атаман протянул листок Тимофею Карповичу:
— Раз за государя нашего, то ничего, читай. — И полез под брезент.
Вот тогда-то и начался разговор. Тимофей Карпович сказал:
— У царской семьи землицы больше ста миллионов десятин. Выходит, Николай Второй такой же крестьянин, как и ты. — Он указал пальцем на сухонького каталя. — Выходит, оба вы землевладельцы.
— Нашел ровню! — Кашевар испуганно оглянулся. — У мужика одна-две десятины землицы, а у царя, говоришь, сверх ста миллионов? В неделю не обскачешь! И на что ему столько?
— Рабочие давно твердят царю и помещикам: поделитесь земелькой с крестьянами. Так нет, чужую норовят прихватить. На вашей Новгородчине живет Таракашкин, слыхивали про такого?
— Слыхивали.
— Верстах в тридцати от наших мест.
— Родного брата по миру пустил.
— Малых дитят этим самым ведьмаком Таракашкиным пугают…
Только вчера Тимофей Карпович прочитал письмо в «Правде» про этого кулака. Пригодилось! Теперь можно было поговорить с артельщиками без опаски — не пойдут они против интересов своих земляков.
— Так вот Таракашкин этот отсудил у замошенских заливной луг в девяносто десятин.
— Сволочь!
— Да уж. Только поперек горла встанет у Таракашкина выкраденный луг. Никто из окрестных мужиков не идет к нему на покос, а деньги он сулит хорошие.
— Подавись он. Чтоб наши руки подняли на своего брата крестьянина? — Кашевар вскочил, рванул ворот рубашки. — Да никогда, ни в жисть.
— Правильно, — согласился Тимофей Карпович, — Сила не в деньгах, а в людях. Куда сунется Таракашкин, если в своем уезде ему всяк кажет кукиш на постном масле? В чужую волость, что ли, побежит нанимать батраков?
— Наши не допустят. Пронеси, господи! — Сухонький артельщик обернулся назад, к Смольному монастырю, трижды перекрестился. — Не допусти, мать пресвятая богородица, до кольев.
Теперь можно было поговорить и о главном.
— У вас Таракашкин к замошенским в суму влез, а у нас на меднолитейном такие же таракашкины норовят обобрать плавильщиков. Положенную одежонку и обувку не дали. Жги, рабочий, у печей свои собственные последние портки и рубаху, да еще с поденки по пятаку скинули…