Из моей копилки
Шрифт:
Приехал. Нужен ночлег, а Москва гостиницами еще не была богата.
В Союзе писателей служил некто популярный устроитель по частым ночлежным квартирам и похоронным делам Арий Давыдович.
Правда, в своей деятельности он иногда допускал легко исправимые ошибочки, например, он заказал гроб для умершего Ивана Никаноровича Розанова, а адресовал его Ивану Никаноровичу Молчанову, чем не весьма обидел усопшего, и не ахти как порадовал здравствующего поэта.
Впрочем, я не об этом. Арий Давыдович дал мне записочку с адресом к одной благодетельнице. Прихожу. Квартира – три комнаты. Хозяйка откормленная, тяжеловесная. На пальцах золото, на запястьях тоже, на
– Устраивайтесь. Никто вас здесь не потревожит. Вот тут умывальник, туалет… Ботинки снимите, вот вам тапочки…
Но спать еще рано. Кто же вечером спит? От безделья знакомлюсь с домашней работницей: чья, отколь, получаешь сколь и так далее. Она отвечает:
– Мы звенигородские, из колхоза ушедши. Куда денешься, пришлось в городской хомут влезть. А платит хозяйка помесячно двадцать рублей на ейных харчах, а работка всякая. А спанье мое в кладовке, вот глянь. Сами на бархате спят, а я вот туточки. Ни повернуться, ни ног протянуть…
Я не стал ее больше ни о чем расспрашивать, накинулся на хозяйку и говорю:
– Не знаю, кто вы такая и знать не хочу. Вижу, что вы ужасная эксплуататорша. Смотрите, в какой темнице содержите домработницу! Хуже тюремной камеры. Я тоже в деревне батрачил, но там я спал рядом с хозяином на полатях. Оба вместе на потолочинах сучки пересчитывали, да тараканьи бега устраивали. Не буду я у такой чуждой элементки ночевать! Звоните Арию Давыдовичу, пусть направит меня по другому адресу…
Хозяйка закрылась в своей богато обставленной комнате, слышу, верещит по телефону:
– Арий Давыдович, вы мне сегодня прислали очень неуживчивого клиента. Завел ссору и не желает у меня ночевать, требует, чтобы его отвели в другое место. Пожалуйста…
Прошло несколько минут, приходит какой-то посланник от Ария Давыдовича и вежливо предлагает мне поехать с ним в Замоскворечье на ночлег к одной нуждающейся, так он и сказал, писательнице. Я согласился, быстро оделся, взял у хозяйки выброшенную на стол десятку. Хозяйка успела мне вслед сказать ласковые слова:
– Никогда я ваших книг не видела, не читала, и не знаю, кто вы, но знаю, что вы сегодня у меня из бюджета вырвали десять рублей. Этого я не забуду, каприз с вашей стороны не благородный…
Уходя, я простился с домработницей и пожелал ей счастливо вернуться в деревню.
Провожатый доставил меня на ночлег к пожилых лет писательнице.
Ее уже нет в живых, и поминать по имени нет надобности.
Писательница вскипятила воду на примусе, заварила чай, за чаем завела беседу о нравах писателей, кого-то хваля, кого-то понося. Затем стала читать собственные стихи, после стихов – рассказ о том, как батрачка вышла из-под власти кулака и стала депутаткой райсовета.
Я молча слушал и не мог ни хвалить, ни хаять.
Писательница тяжело вздохнула и сказала:
– Печатаюсь очень редко. Приходится по милости Ария Давыдовича пускать ночлежников для прожиточного минимума. Кстати, с вас десять рублей, такая такса.
– Извините, вот вам десятка. У нас на Вологодчине раньше на постоялых дворах ночлежники рассчитывались после ночлега.
Она взяла деньги и сказала:
– Вижу, мои произведения вас не затронули. А вот теперь я вас удивлю необычайно. Хотите?
Десятку спрятала в комод, с комода достала папку и раскрыла на столе отпечатанную на машинке рукопись, испещренную
на полях пометками.– Это моя повесть. Читал сам Горький. Здесь сто сорок восемь его пометок. Снова работала, но повесть пока нигде не могу пристроить… Носила в одно место этот черновик с горьковскими пометками, дают за него триста рублей. Дешево! Это же Горький! А не хотите ли дать все пятьсот… Попридержала. Знаю, дадут, да и прибавят. Это же Горький!
– Это же спекуляция именем великого писателя! – не выдержал я. – Вы, пожилая женщина, постыдились бы торговать горьковской, оказанной вам помощью. Вот вам и нравы, а вы тоже не правы. До свидания. Пусть останутся вам мои десять рублей, а ночевать я у вас не стану. Можете считать капризом с моей стороны, но не могу…
Кое-как я провел ту ночь на Северном вокзале.
Наутро пришел на пленум Союза писателей с заспанными глазами и больной головой…
67. ДОМ ЗИНГЕРА
В ЛЕНИНГРАДЕ, на Невском проспекте, напротив Казанского собора, находится широко известный Дом книги. Этот дом до революции принадлежал миллионеру Зингеру и компании, сбывавшим в России швейные машины. Свыше тысячи агентств в нашей стране служили капиталисту, а некоторые из них тайно совмещали и службу иноземной разведки. Почти каждый раз, проходя мимо этого весьма заметного дома, занятого книжной торговлей и всевозможными издательствами, я вспоминаю случай из моей школьной жизни. Отчасти этот случай мною использован в книге «К северу от Вологды», но там я приписал факты другому персонажу книги. Такое у авторов бывает и не возбраняется…
А было так:
Зимой, в году четырнадцатом, в азартной игре «в перышки» навыигрывал я у ребятишек небольшой капитал – пятнадцать копеек и предусмотрительно на эти деньги купил пять трехкопеечных открыток. И, по рекламе сытинского Всеобщего календаря, стал выписывать бесплатные прейскуранты на различные товары. Зачем мне понадобились прейскуранты и что тогда у меня было в голове, сейчас затрудняюсь ответить. Наверно, затем, что они – бесплатные. Не думал же я тогда о такой форме связи деревни с городом.
Послал открытку в Ижевск на оружейный завод Петрова, требуя прейскурант ружей и револьверов. Другая открытка полетела в Москву поставщику часов Павлу Буре. Третья, как сейчас помню, в Питер на Садовую улицу неким Винокурову и Синицкому с просьбой выслать срочно прейскурант всех музыкальных инструментов – от балалайки до фисгармонии включительно. Четвертую тоже в Питер, компании Зингер, а пятую предусмотрительно оставил про запас, на случай напоминания.
Не посетую, аккуратны были рекламные конторы этих фирм. Недели через две я располагал полными сведениями о ценах на ружья, на часы, на гармонии и мандолины, а главное, все товары, от которых глаза разбегались, были изображены на отличной меловой бумаге и всего за трехкопеечную открытку. А на разноцветных пакетах закончилось отпечатанным на машинке: «Вологодская губерния, Устьянская волость, дер. Поповская, господину Коничеву Константину Ивановичу».
Реклама создала мне «рекламу». Приходили ребятишки и завидовали: в Москве и в Питере именуют меня господином. Только не иначе, как на почве скрытой зависти, мой дружок Колька здраво рассудил: «А не хошь, тебя за обман купечества в острог посадят?» – «Чепуха! – возразил я. – Выписывай, кто желает…»
Задержался прейскурант от Зингера. Не надо и этому давать спуска. Шлю запасную открытку и – никакого ответа.
Ребятня посмеивается: «Понял Зингер, что не богатый человек ему писульки пишет…»