Иван, запахни душу
Шрифт:
Сначала царь и Российская империя, потом революция и гражданская война, потом Великая Отечественная война, и эти вечные переезды, вечные какие-то формальности, паспорта, прописки, можно - нельзя, переместились через всю страну, из Европы в Азию. Умерли раньше времени. И вся жизнь в переездах. Сколько городов, сколько квартир поменяли...
Всю нацию посадили на колеса.
Весь русский народ - на повозке, дребезжа по проселочным дорогам, по ухабам. Весь двадцатый век. И немцев разбили, и в космос вышли. Но разрушили семьи, все устои, потеряли архивы, родственные связи.
Сколько людей перемешалось, потерялось.
А как хорошо было в начале
Первый школьный класс. Он мне запомнился тем, что я шёл один, с портфелем, в белом костюмчике, вверх по улице Дзержинского, туда, где я жил, на улицу Дунганскую. Позже ее переименовали в улицу Масанчи.
Евроазиатский город Алма-Ата. Там почти не было ничего азиатского, но география заставляла считать его азиатским. Четыре тысячи километров от Москвы на юго-восток. Китай и Индия были к нам ближе, чем Москва.
Я одиннадцать лет проучился в одной школе. Средняя школа с производственным обучением. Из нас готовили автослесарей 2-го разряда. С 8-го класса мы ходили на авторемонтный завод на практику два раза в неделю. Уходили почти на весь рабочий день, с 8 утра до 16 часов.
Национальный гнёт я испытывал с самого детства. Принимали в институты полуграмотных и совсем неграмотных жителей аулов. Приезжают в город, кошмы трясут, чего только в этих кошмах нет. Люди совсем другой культуры, а их втягивают в городскую жизнь. Они потом тянут родственников из аулов. Дискриминация русских, национальный гнёт повсюду, подавление везде - в экономике, культуре, юриспруденции.
Мы изувечили нашу страну, сделали ее отсталой.
Мы русскую нацию, самую передовую, заставили уйти вниз. Силой заставили. Материально, через законы, через психологическое давление.
И теперь нам говорят, что без иностранцев нам не обойтись, что мы не можем опираться на самих себя. Это же беда. Это я видел мальчиком, как начиналось. У меня был внутренний протест заложен в душу.
Я закончил 11 классов, и мы в последний раз сфотографировались всем классом, и у меня есть фотографии класса за каждый год. Мы расстались. После школы все, в основном, остались в Алма-Ате, в другие города уехали два-три человека, в том числе и я.
И были девочки в нашем классе и в параллельном, которые мне чем-то нравились, были свидания, были поцелуи, звонки, встречи. Были эти юношеские переживания, очень чистые, а потом все это перегорело.
Прибытие в Москву.
Нужна адаптация, и опять материальные затруднения, опять койки, общежития, вся эта коммунальность, когда по четыре человека живут в одной комнате.
Снова эти общие туалеты, столовые, снова общественное питание, да и тяжелая учеба в языковом вузе, где много новых дисциплин, высокие требования, - сразу всё это надавило на тело и душу восемнадцатилетнего юноши.
И в то время, когда нужно было влюбляться без памяти, встречаться с девушками, я сидел за учебниками. А потом уже, в 20-21, это было не то, что-то изменилось, как-то упустил я этот особо ранний прилив любовной лирики, некому было меня правильно настроить, и это, конечно, в чём-то обеднило мою душу.
Может быть, сыграла роль и любовь к матери. Я ведь рос без отца. И всё, на что была способна моя детская
душа, было направлено на мою мать, я очень её любил. И не мог себе представить, что она умрет или куда-то исчезнет.Наверное, весь потенциал любви захватила сыновняя любовь к матери, в том числе и потенциал любви юноши к девушке. Ведь душа одна, любовная энергия одна, а направленность была вся к матери. Я любил ее. Очень любил. Это была двойная любовь, тройная. Двойная - потому что за отца, а тройная - потому что я видел ее страдания. Я очень ей сочувствовал, иногда я видел её слёзы, спрашивал: «Мама, почему ты плачешь?». А она отвечала: «Вырастешь, сынок, потом поймешь». И потом я понял, как тяжела была ее жизнь.
Меня рано стали волновать социальные проблемы, и я покупал книги: основы политических знаний, основы экономики, философии.
В то время выходили популярные книги по общественным наукам. Я их читал, мне хотелось их читать. Я стал думать о будущей профессии.
Самое первое желание - мне хотелось стать военным офицером. Два моих старших брата были в армии, может быть, это как-то влияло.
Воинские части проходили мимо нашего дома - кавалерия, военная техника, просто солдаты. Это производило сильное впечатление на меня, мальчика. Очень много тогда выходило фильмов про войну. И военная тематика меня подталкивала к тому, чтобы я стал офицером, закончил военное училище.
Потом меня потянуло к юридической специальности, захотелось быть следователем. Видимо, фильмы про преступников, убийц, воров, следователей тоже меня взволновали.
И, наконец, третья направленность - стать дипломатом.
Один из родственников, муж двоюродной сестры, как-то сказал: «Володя, поезжай в Москву, поступи в МГИМО, стань дипломатом. Вот это жизнь».
Действительно, внешняя политика меня интересовала. Я рассматривал долго географический атлас, меня привлекали другие страны, я любил уроки географии. Меня тянуло к политике. Философия, экономика, внешняя политика, социальные проблемы, национальный вопрос - всё это я уже как-то ощущал на себе, на практике. В конечном счете, всё перебродило, и я решил ехать в Москву, поступать если не в МГИМО, то в его восточный вариант - Институт восточных языков при МГУ.
Это был гуманитарный вуз, уже не было нелюбимых предметов математики, физики, химии, биологии. Были только гуманитарные.
Хотя и здесь были нелюбимые. Допустим, введение в спецфилологию и вообще филологические дисциплины мне не нравились.
История мне нравилась, но факультет назывался - историко-филологический. И почему-то я попал на филологическое отделение. Почему я не написал в заявлении: история - Турция, а написал; турецкий язык - литература? Оказался на филологическом отделении. Тоже была ошибка. И слава богу, что попал на турецкое отделение, а ведь мог бы и на монгольское, и на вьетнамское, или какой-нибудь африканский язык: бамбара или малинке.
Приезжаю в Москву и, что вы думаете, опять вижу нацменов. Живу в общежитии - они там во всю гуляют, шикуют: деньги, вино, девочки. Ничего не делают. На всякий случай им троечки ставят.
Приезжает национальный кадр, сын Председателя Совета министров Грузии - ничего не делает! Я с отличием заканчиваю - меня в армию. Они на тройки - их на загранработу. Что ты будешь делать?
Приезжаю к туркам, они мне жалуются: кто у вас работает? Кого присылаете? Вот ваш турецкий язык - это турецкий язык. А у них... Всё это я видел в учёбе, в работе, в загранработе - всюду. Везде я сталкивался с тем, что идёт губительная «национальная политика».