Чтение онлайн

До фильма «Мне не больно» никто не верил, что Леша может снять мелодраму. А он сделал необычайно нежную, тонкую и грустную картину. В ней отчетливо звучит тема неизлечимой болезни. Знал ли Балабанов уже что-то о себе или это было предчувствие художника? В мистику я не верю, а гадать не стану. В последней своей работе «Я тоже хочу» Леша сыграл режиссера, члена Европейской киноакадемии, которому суждено умереть. Сейчас говорят, будто это эпитафия, прощание Алексея со всеми нами. Не знаю. Об этом ведают он и Господь. Третьему в их отношения влезать не стоит...

Про «Груз-200»

— И еще раз произнесу слово «поразительно», но именно после мелодрамы «Мне не больно» Балабанов снял, пожалуй, самый жесткий свой фильм «Груз-200», вызвавший яростные нападки критиков. Сценарий я прочел, вернувшись с премьеры «Мне не больно». Говорил себе: «Не читай, потерпи до утра, посмотришь на свежую голову». Нет, не удержался. Текст меня оглоушил. Может, подействовал контраст с тем, что несколькими часами ранее видел на кинопросмотре. И тут я совершил ошибку. Позвонил Балабанову, стал что-то рассказывать о сценарии, а потом произнес роковую фразу: «Не хочу, чтобы ты это снимал. Не надо». Я не должен

был говорить подобное. Актер не имеет права давать советы режиссеру, тем более в такой форме. Это прозвучало бестактно с моей стороны. А Леша очень хотел, чтобы я снялся в «Грузе-200», нашел роль. К утру я поостыл, понял, что погорячился, и еще раз позвонил Балабанову. Сказал: «Леша, прости. Был не прав». Он закричал в трубку: «Ты же знаешь, я никогда не позволю себе неоправданной жестокости на экране. Значит, так нужно!.. Даю двое суток на размышление. Подумай и решай». Мне хватило одного дня. Я позвонил помощнице Леши, его ассистентке по актерам, и сообщил, что готов сниматься. А в ответ услышал, что... на роль утвержден другой исполнитель. Произошло нечто странное, но я не стал выяснять, разбираться. Ну взяли и взяли. Не говорить же, как в детстве: «Брось Юлю, возьми Лезю». Сергей Ашкенази пригласил в «Искушение», где я сыграл художника, влюбившегося в девушку своего сына. Прошло время, и вот как-то в декабре сижу дома и слышу телефонный звонок. Это был Алексей: «Серега, ты отказался сниматься в «Грузе», но должен озвучить роль, иначе мы с тобой враги». Я начал объяснять, что ни от чего не отказывался, но Балабанов не хотел ничего слушать и твердил свое: «Прилетай в Питер. Все надо закончить до Нового года». Мы с женой Леной смотрим на висящую на кухне большую доску-календарь, куда я записываю всю свою работу — спектакли, гастроли, съемки, и видим, что единственное свободное окно — 23 декабря. Лена шепчет в ухо: «Надеялась, ты в этот день отдохнешь...» Но Балабанов прет как танк: «Бери билет, в Пулково встретим!» Что делать? Лечу. Начинаю озвучивать. Процесс идет непросто, наконец получается то, чего добивался режиссер. Около семи часов вечера выхожу из студии на перекур, включаю мобильный и вижу два пропущенных звонка — от Лены и из театра. Ну дом — понятно, а Вахтанговский — что? Набираю номер и слышу в трубке: «Сергей Васильевич, а вы знаете, что сегодня мы играем «Амфитрион»? Зрители в зале, артисты загримированы и готовы выйти на сцену, только вас, главного исполнителя, нет». Я впал в ступор и смог произнести одно слово: «Да?» Сердце рухнуло куда-то вниз... Конечно, в театре на меня сильно обиделись. Никогда не бывало, чтобы я опаздывал или, тем более, срывал спектакль! В тот вечер пришлось отменять «Амфитрион», возвращать публике деньги. Понятное дело, меня оштрафовали, лишили годового гранта, но это чепуха по сравнению с тем, что я подвел людей... Вернувшись в Москву, поехал домой и первым делом направился к календарю, где напротив 23 декабря белым по черному было написано: «Амф.». Куда мы с Леной смотрели? Колдовство! Вот так я в последний раз прозвучал у Балабанова... Потом мы изредка созванивались, бывая в Питере, я думал, что надо бы забежать к Леше на Васильевский, но откладывал до следующего раза. Теперь уже придется ехать на Смоленское кладбище... 18 мая я играл «Черного монаха» и после спектакля обнаружил восемнадцать непринятых вызовов с незнакомых номеров. Первыми дозвонились из программы «Вести». Я только ахнул... На похороны не попал, три вечера подряд в театре шла премьера «Евгения Онегина», но в июне обязательно буду в Питере, приду на могилку и скажу: «Прости, Леша! Если в чем виноват...» Жалко, жалко...

Военно-полевой романтик

/ Искусство и культура / Кино

Не стало Петра Тодоровского

Самое замечательное качество Петра Ефимовича заключалось в том, что он был абсолютно «личный» человек. Он был современником шестидесятых — семидесятых, с их неповторимой доверительностью и пристальным вниманием к частной личности. Поэтому для него было совершенно невозможно никакое официальное бытие и житие. Он всегда мне немного напоминал нашего общего большого друга, писателя Виктора Некрасова, который тоже был фронтовиком, многое повидавшим, и при этом совершенно свободной, так сказать, неофициальной личностью. Вот и Тодоровский был абсолютно независим. Он никогда не ощущал себя рядом с властью и отличался полной незаинтересованностью в официальных радостях и соблазнах.

Он из тех, кто имел право сказать о себе словами поэта: «Я друг своих друзей». И это удивительное свойство личной доброты и открытости также выделяло его и делало заметным.

Много замечательных качеств смешалось в Петре Тодоровском, человеке талантливом, добром, смеющемся, поющем. Эта потеря невосполнима.

Но вместе с тем Тодоровский был потрясающим режиссером. Он постоянно эволюционировал, становился все лучше и лучше, с каждом фильмом набирал новую высоту.

Говорят, он был демократичен в работе, давал актерам вволю импровизировать, относился к ним по-дружески и по-отечески. Все это верно, но в то же время это так естественно. Любой хороший режиссер дает актерам такую возможность. Потому что дело режиссера — создать мир, в котором живет актер, и не мешать ему в нем жить. Здесь, в этих пределах, он может вести себя так, как считает нужным. Многие актеры до конца не понимают, что живут в комнате, которая построена для них режиссером. Внутри этой комнаты они свободны...

Петр Тодоровский — режиссер-фронтовик. Целое поколение

режиссеров-фронтовиков ушло вместе с ним. И не только режиссеров: вместе с Петром уходит из нашей жизни какой-то особый тип людей. Он оказался последним в своем ряду. Фильмы о войне сегодня продолжают снимать, и порой даже с очень большой охотой. Но это уже не те фильмы. В них есть героика, но нет чего-то другого — того, что знают люди, которые сами пережили военные годы. Они-то снимали войну не героическую, а человеческую. Сегодня военная тема остается, а фильмы про человеческую войну уходят.

Таких людей, как Петр Тодоровский, больше нет. Это ужасный удар и для его вдовы Миры, и для его сына и моего друга режиссера Валерия Тодоровского. Я приношу им свои соболезнования и любовь.

Остановка на красной дорожке

/ Искусство и культура / Кино

Пока Каннский фестиваль притормозил на распутье, главными новостями стали грабежи

Канн стоит на пороге больших перемен. 83-летний Жиль Жакоб объявил об уходе в отставку через год. И вместе с ним уйдет целая эпоха: когда-то он начинал с создания в структуре Канна секций для презентации новых имен и тенденций. Второй конкурс «Особый взгляд», призовая «Золотая камера», секция студенческих короткометражек «Синефондасьон» — это его проекты. Жакоб находил для арт-кино новобранцев, быстро становившихся мэтрами: Вонг Кар-Вай и Аки Каурисмяки, Эмир Кустурица и Квентин Тарантино, Педро Альмодовар и Дэвид Линч, Ларс фон Триер и Стивен Содерберг, братья Коэн и братья Дарденн... Преемник Жакоба — нынешний исполнительный директор и главный отборщик фестиваля Тьерри Фремо. Фремо человек импульсивный — именно от него исходил дурацкий бойкот Ларсу фон Триеру. Но при этом Фремо готов к компромиссам. В нынешнем году он решился открыть Канн картиной «Великий Гэтсби», уже вышедшей в прокат в ряде стран, наплевав тем самым на «право первой ночи». Он же впервые включил в основной конкурс настоящее телекино — фильм Содерберга «За канделябрами», еще до окончания фестиваля вышедший в эфир на канале HBO. Мало того, Фремо, совершенно игнорируя правила, публично пиарил одного из конкурсантов — датчанина Николаса Виндинга Рефна, которого считает своим открытием и возможным преемником Триера. Фремо заявил, что отбирает не режиссеров, а фильмы, но при этом вовсе не уверен в точности своего выбора. Действительно: с режиссерскими именами-то как раз все в порядке, а вот с фильмами не очень. Программа этого года явно кризисная. Брать в конкурс только молодых и дерзких, конечно, можно. Но именно дерзновенности в работе с киноязыком молодые не проявляют. Технологический бум сделал процесс киносъемки доступным — дальше некуда. И разглядеть за эффектными кадрами и ракурсами, где же подает признаки жизни искусство, в сегодняшнем видеопотоке очень сложно. В открывавшем конкурс фильме мексиканца Амата Эскаланте «Эли» автор уж вроде чего только не наворотил — там и головы отрезали, и пытали, и насиловали, и даже поджигали гениталии, а ничего, кроме отвращения, не осталось в памяти. Тот же Рефн снимает крайне претенциозное шоу из убийств в специально отмороженно-замедленном темпе, но смысла-то от этого не прибавляется. Картинки заменили высказывание — это главная тенденция, продемонстрированная в Канне.

Конечно, интересного кино было предостаточно, но для Канна этого мало — нужны открытия. Сначала казалось, что Спилбергу хозяева подготовили выставку достижений всего мирового фестивального движения: «Прикосновение греха» Цзя Чжанке, «Прошлое» Асгара Фархади, «Молода и прекрасна» Франсуа Озона, «Боргман» 60-летнего голландца Алекса ван Вармердама, два японца — Такаши Миике и Хирокадзу Корээда — и Абделатиф Кешиш, тунисец из Франции, тоже не из каннской обоймы... Но потом пошли чисто каннские кадры — Соррентино, Джармуш, тот же Рефн, получивший здесь два года назад приз за режиссуру, и Содерберг, который был награжден в 89-м «Золотой пальмой» за дебют. Роль возмутителя спокойствия сыграл ветеран Роман Поланский, иронически прошедшийся по канве «Венеры в мехах» Захер-Мазоха. Однако, конечно же, мучительно не хватало «Нимфоманки» Ларса фон Триера, чтобы показать, что такое шок и провокация на самом деле.

Как ни странно, но Содерберг, сделавший мыльную оперу про шоу-звезду 70-х, стареющего гея в исполнении Майкла Дугласа, с ног до головы обсыпанного стразами и кружевом, и его туповатого любовника, сыгранного облондиненным Мэттом Деймоном, выглядел наиболее радикально. Уродливая роскошь мира звезды, ложь, в которой он прожил жизнь, прикидываясь невероятным «вуманайзером», подтеки косметики на несвежих мужских лицах, печаль в их глазах — все это по-настоящему мучительно видеть. В США это отказались прокатывать, забыв о политкорректности. А в Канне аплодировали Дугласу, преодолевшему тяжелую болезнь и сыгравшему полную себе противоположность в той ситуации, когда роль могла оказаться последней.

За сияющим имиджем Канна проступает суровая правда. Главными новостями стали грабежи. Официальные лица разводят руками: экономический спад, вот и расцветает криминал. Даже на Каннской лестнице однажды появился псих с пистолетом. Впрочем, пока игрушечным.

Бродвей у наших ног