Чтение онлайн

Митчелл Мейсон был одет в сине-чёрный костюм «Армани» и свой фирменный жилет с узором, дополнявший деловой образ. Тёмно-русые волосы были аккуратно уложены, борода коротко подстрижена, и в ней начала проступать седина. По бороде я и различал близнецов: у Митчелла она была, у Маркуса — нет.

— Да, Ваша честь, — сказал Митчелл. — Как указано в ходатайстве, господин Патель — бывший сотрудник «Тайдалвейв» и при увольнении подписал соглашение о неразглашении. Копия прилагалась к ходатайству. Проще говоря, Ваша честь, это попытка истца обойти нас и получить конфиденциальные данные и сведения компании. Мы категорически возражаем против того, чтобы господин Патель вообще давал показания, тем более

в открытом судебном заседании.

— Хорошо, можете присесть, — сказала Рулин. — Господин Холлер, я заметила, что вы не подали письменного возражения на ходатайство. Вы исключаете господина Пателя из списка свидетелей?

Я снова вышел к кафедре.

— Наоборот, Ваша честь, — сказал я. — Рикки Патель — ключевой свидетель истца. Он был в лаборатории, когда эта компания создала ИИ-помощницу по имени Клэр и выпустила её на волю, не предупредив об опасности - ничего не подозревающих…

— Хватит эффектных формулировок, господин Холлер, — резко оборвала меня Рулин. — Я вас уже предупреждала. Вы выступаете передо мной, а не перед публикой в первом ряду.

— Да, Ваша честь.

— Итак, почему суд не должен требовать исполнения соглашения о неразглашении, подписанного вашим предполагаемым свидетелем?

— Ваша честь, суть этого дела – установление ответственности за качество продукции. Запрет бывшему сотруднику давать показания о халатности «Тайдалвейв» в вопросах безопасности продукта противоречит интересам общества. Калифорнийские суды последовательно отказываются применять соглашения о неразглашении, если они нарушают основополагающие принципы публичного порядка. Моя клиентка и общественность не связаны этим «соглашением о неразглашении» и заинтересованы в выяснении обстоятельств, приведших к трагедии, когда ИИ-помощница подтолкнула подростка к убийству. Свидетель Рикки Патель не собирается раскрывать коммерческие секреты или конфиденциальную информацию. Его показания будут касаться недостатков в работе «Тайдалвейв».

— Мы находимся в федеральном суде, господин Холлер, а не в суде штата Калифорния, — напомнила Рулин.

— Возможно, так, Ваша честь, но суду также следует знать, что соглашение о неразглашении было подписано под давлением. Господин Патель опасался, что отказ подписать его при увольнении из «Тайдалвейв» повлечёт последствия для него и его семьи.

Маркус Мейсон вскочил и возразил, вскинув руки ладонями вверх: откуда, мол, взялось это нелепое утверждение?

— Подождите, господин Мейсон, — остановила его судья. — Это очень серьёзное заявление, господин Холлер. Вновь предупреждаю: суд не потерпит голословных утверждений, делающих эффект на средства массовой информации и потенциальных присяжных.

— Ваша честь, — сказал я, — господин Патель готов под присягой в этом зале или на открытом заседании рассказать о страхах и давлении, заставивших его подписать «соглашение о неразглашении» с завуалированными угрозами. Он не должен быть связан этим документом. И я могу заверить суд, что его цель как свидетеля — не раскрытие конфиденциальной информации, которая так тревожит компанию. Он будет свидетельствовать о возражениях, которые с самого начала выдвигал по проекту «Клэр». Возражениях, которые были проигнорированы и о которых компания явно не желает, чтобы узнала общественность.

— Ваша честь? — напомнил о себе Мейсон, на случай если судья забыла, что он стоит у кафедры.

— Продолжайте, господин Мейсон, — сказала Рулин.

Я вернулся к своему столу, а к кафедре подошёл Маркус Мейсон — тот самый чисто выбритый близнец, который предпочитал бабочки вместо жилетов к своим очкам «Армани».

— Ваша честь, это судебный процесс из засады, — сказал он. — Не больше и не меньше. Господин Холлер, когда защищал преступников,

был известен как адвокат, орудующий средствами массовой информации как дубинкой. Он делает то же самое и здесь. Разумеется, он не ответил на наше ходатайство в электронном виде. Зачем, если можно пригласить в федеральный окружной суд репортёров, чтобы они услышали его преувеличения и нелепую ложь? В формулировках «соглашения о неразглашении» нет угроз за пределами того, что содержится во всех подобных документах. Никакой угрозы господину Пателю не было, и нет ни единого законного аргумента, позволяющего ему нарушить соглашение ради дачи показаний по этому делу.

Мне пришлось сдержать улыбку. Маркус Мейсон был хорош. Он был явно более умным из двух братьев, и именно на него мне предстояло нацелиться. Бабочка смягчала его образ убийцы в зале суда. Но это меня устраивало, потому что я сам был убийцей — в судебном смысле.

Улыбку во мне вызвало то, что Мейсон помянул мои времена в уголовной адвокатуре как упрёк. Да, я заработал имя в мире криминальной защиты. От рекламных щитов до автобусных остановок, от уголовных судов до окружных тюрем меня знали как «адвоката на Линкольне». Есть дело — и он готов ехать. Я обещал обоснованные сомнения за разумный гонорар. Это была тяжёлая работа. Коллегия адвокатов Калифорнии только и ждала, когда я оступлюсь в этике. Полицейские ждали, когда оступлюсь в уголовном праве. Все ждали, когда я рухну. Это наследие по-прежнему преследовало меня в этом городе.

Я устал от этого и ушёл. За два года, прошедших с момента моего ухода из мрачных и тесных залов уголовного правосудия, я столкнулся с новыми вызовами и рисками в, казалось бы, респектабельных и просторных кабинетах гражданской практики. Это место было моим привычным окружением, и братья Мейсон даже не подозревали, что их здесь ожидает.

Судья закрыла слушание, заявив, что изучит устные доводы и письменные материалы и вынесет решения по обоим вопросам в следующий понедельник.

— Суд объявляет перерыв, — сказала она.

Судья покинула кафедру и направилась в свой кабинет. Братья Мейсон собрали бумаги и толстые сборники законов, а журналисты стали подниматься с первого ряда и выходить. Я вернулся к столу истца и сел рядом с Брендой Рэндольф.

Бренда, миниатюрная женщина с испуганными глазами, работала шлифовщицей линз в оптометрической лаборатории в Долине. Казалось, она навсегда лишилась надежды на счастье. Каждый свой выходной и отпуск она посвящала судебным заседаниям по делу, которое считала делом своей дочери

— Вы в порядке, Бренда? — прошептал я.

— Да, — сказала она. — То есть нет. Я никогда не буду в порядке. Каждый раз, когда произносят её имя или кто-то вспоминает, что произошло, я теряю самообладание. Ничего не могу с собой поделать. Мне очень жаль.

— Не извиняйтесь. Просто будьте собой.

— Как думаете, судья примет решение в нашу пользу?

— Должна.

Мейсоны встали и, пройдя через барьер, направились к выходу. Проходя мимо, они не сказали мне ни слова.

— Приятных вам выходных, — крикнул я им вслед.

Ответа не последовало.

У дверей зала суда, в коридоре, меня ждал мужчина. Я заметил его во время слушания — он сидел один на задней скамье. Если он и был журналистом, то мне незнакомым. Я знал большинство судебных репортёров города в лицо, если не по имени. Но это дело привлекло внимание всей страны, и я впервые видел некоторых представителей национальных СМИ.

Незнакомец держал на плече рюкзак и был в спортивной куртке без галстука. Это наводило на мысль, что он, вероятнее всего, не адвокат, по крайней мере не тот, кто регулярно ходит по этому зданию.