Испытания жизни
Шрифт:
– Нет! Не все мужчины плохие и обманщики. Есть среди них и достойные и порядочные, на которых мы женщины можем равняться и брать с них пример, – заметила Мария с покрасневшим от волнения лицом. – И если мы допустили, и будем допускать определенные ошибки в общении с ними, то все же, большей частью, виноваты мы, женщины, так как не слишком тщательно разобрались в мужских натурах и, дали повод неподобающим образом обращаться с нами. Когда мы, женщины, более тщательно изучили бы характер и нравы наших избранников, я думаю, что и ошибок, которые мы с тобою совершили Зина, у нас не было. Значит, мы все делали второпях и небрежно, чтобы этих, может быть и достойных мужиков, не захватили другие, более привлекательные и умные чем мы, женщины.
– Ты у нас философ, Маша! – воскликнула Зинаида, с удивлением и завистью глядя на Истоминскую. – Никогда не подумала, что ты у нас способна к столь мудрым, аналитическим выводам и обобщениям. Издали видно, что и порода у тебя дворянская, высокородная. А у меня мысли простые как у обычной бабы: и весь миропорядок и взгляды на мужчин и женщин у меня без всяких замудренных штучек. Но, я так устроена и здесь, как мне кажется, ничего нельзя изменить и, тем более, что-либо поправить. Славно подруга: мы с тобою сегодня поговорили и облегчили неприкаянные души. Естественно, что каждая из нас думала по-своему. Я подвожу итог нашего разговора: как поступить тебе дальше с Сашкой – решай сама. Ты, как оказалось, не глупая девочка, и мне неудобно давать тебе советы. На твоем месте я решительно порвала бы с ним.
Наблюдая, как Зина лихо расправляется со «знаменитым ликерчиком», и как на глазах объемистый, хрустальный графинчик стремительно пустеет, Авдотья Николаевна, сервировавшая чайную церемонию, тихонько вздыхала и, отойдя в сторонку подальше от посторонних глаз, покачивала начинающейся седеть головой.
– Ох, и здорова же подруженька нашей Машеньки, пить хорошее винцо, вместо чая. Одно дело, когда к нашему чайку, (а, он у нас замечательный) добавить глоточек-другой ликерчика для смягчения «крепости» и совсем другое: когда его употребляют бокальчиками. И что наша умница Маша нашла хорошего в такой приятельнице? Я понимаю, что и одной ей быть вовсе не хорошо, но все же подружек, как мне думается, надо выбирать с разбором, равных себе, а не таких разбитных и шалопутных как Зинка. Будет у меня времени больше, и я обязательно поделюсь выводами с Машенькой. Пускай она на меня обижается, но я должна ей рассказать.
Няня перекрестилась в сторону бывшего старого храма, невидимого из-за дерева и прочитала про себя короткую молитву о спасении и сохранении здоровья ее любимой Машеньки.
Последующую ночь Мария провела спокойно, без напряженных ночных сновидений и, главное, без внезапных пробуждений, возникающих у неё в последнее время. Наступившее успокоение было связано с тем, что она приняла окончательное решение: основательно поговорить об их отношениях с Александром. На следующий день «в полной боевой готовности» она выехала в город Колково, и раннее утро встретило Машу на знакомом ей вокзале. Как и в первый раз, в нем было малолюдно и по-казенному неуютно. Расположенный сзади вокзала скверик, с десятком-другим голых и сырых после вчерашнего дождя невысоких деревьев был скучен и непригляден. На бурой, подмерзшей низкорослой травке лежали кучки опавших, почерневших листьев, несомненно, оставленных до будущей весны и которых вовремя не сумели убрать привокзальные дворики, из-за своей нерасторопности, или они решили прекратить бесполезную борьбу с осенним листопадом. В начале дня «работнички» только-только собирались на места предстоящей работы, лениво и нехотя доставая из подсобных закутков разнообразные ведра и лохматые метлы, для очистки привокзальной территории. Было сыро, холодно и так неприветливо стоять на сером перроне с фигурами редких одиночных пассажиров, что, Маша невольно зябко передернула похолодевшими плечами от имеющегося неудобства и поспешила в привокзальный буфет. Девушке предложили теплую коричневую жидкость, неопределенного вкуса, но которая была обозначена как «горячий чай с лимоном». «Хорош чаек. Ничего не скажешь»? Маша удивилась тому, что после второго стакана удивительнейшего напитка, она почувствовала, что внутренняя теплота стала понемногу распространяться по ее дотоле, напряженному, озябшему телу. Толстая буфетчица с кружевной вульгарной наколкой, чудом державшейся на ее рыжеватых кудряшках, с нескрываемым любопытством взирала на изящно одетую молодую женщину, которая с таким нетерпением, как ей показалось, употребляет так называемый чай. Секрет приготовления напитка был известен одной продавщице и. поэтому, она ни в коем случае не стала бы пить его. «Что же заставило красавицу делать у нас на вокзале в столь ранний час? Что за нужда заставило девицу покинуть теплую постель? Не иначе, как она спешит на свидание к очередному любовнику и, поэтому, она вся так и дрожит от нетерпения, от предвкушения встречи с ним». Мысли буфетчицы так стремительно улетели далеко вперед по этому направлению, что она, громко вздохнув, задела толстым локтем лоток со вчерашними сухими бутербродами, которые слегка успев закаменеть от времени, с треском и с глухим звоном разлетелись в разные стороны по кафельному полу буфетной. Маша на нанятом извозчике подъехала к районному отделу милиции, но, когда она попросила дежурного сообщить о местонахождении следователя Ульянова, последний косо посмотрев на нее, неохотно ответил:
– Посторонним мы никаких справок о наших работниках не даем. Поэтому, гражданочка вам лучше никого здесь не расспрашивать, и будет лучше для всех, если вы покинете наше заведение.
– Но я его невеста и специально приехала к нему. Неужели вам так трудно мне сказать: где он сейчас может находиться?
– Ничего больше не знаю, гражданка. А, теперь, покиньте наш отдел и больше не возвращайтесь к нам.
Квартира Александра оказалась запертой, как и соседние. Спросить об Ульянове было некого, но Маша решила не сдаваться. Она присела на старый, но крепкий дорожный чемоданчик, который частенько использовала в качестве своеобразного стульчика, и, полузакрыв утомленные от недосыпа глаза, стала прислушиваться терпеливо ко всем шорохам и шумам, проникающими в узенький коридорчик, разделяющий квартиры в доме, приблизительно на две равные части. Минут через двадцать вынужденного ожидания, одна из дверей ранее бывшая закрытой, внезапно распахнулась и женщина средних лет с заспанным, мятым лицом в выцветшем сатиновом халатике вышла наружу, держа в руке ведро, наполненное отходами. Заметив сидящую Машу, она подошла к ней и с интересом спросила:
– А вы кто такая? И что вы у нас делаете в нашем доме?
Когда Мария разъяснила ей, что она приехала к Ульянову и никак не может выяснить, где он может находиться, любопытствующая что-то буркнула под нос и молча покачала взлохмаченной головой, давая знать, что она ни о каком Ульянове не слышала и не намерена давать дополнительные пояснения. Но, словно, что-то щелкнуло у нее в голове, и странно посмотрев на девушку и напрягая не совсем старый лоб, на котором выступили несколько мелких морщинок, она крикнула хриплым, скрипучим голосом в сторону двери, из которой она и появилась.
– Коля! Выйди к нам. Тут про Ульянова спрашивают.
Машенька выпрямилась в полный рост от удивления. «Что за маскарад собираются передо мной разыгрывать?» Она попыталась было уйти, но женщина ухватила за рукав пальто.
– Стой на месте и не возникай! Жди. Пока мой мужик будет разбираться: кто ты такая на самом деле? И что ты у нас делаешь?
Пилипенко, оказавшийся сожителем вздорной дамы, выйдя на поднятый шум в одной полосатой майке и «семейных» трусах, взглянув на Истоминскую, сразу смекнул, что ее задержание может пригодиться Хватову. «Мало ли что она может рассказать об Ульянове, о котором сейчас говорит весь наш отдел, если как следует поднажать на его дамочку. Как не крути, а она как бы невеста «врага народа» и ей теперь никто не поможет и не встанет на ее защиту».
– Стой, гражданочка! – прокричал он писклявым дискантом, удивительно не идущим к его массивному, располневшему корпусу. – И не вздумай мне сопротивляться. Я из милиции.
Машенька, только взглянув на подошедшего громилу, сразу поняла по блеску его округлившихся глаз, что она не дождется от подобного типа ничего хорошего. Забыв о чемоданчике, она оторопью бросилась бежать по совсем негостеприимному коридору к входной двери, ведущей наружу. Пилипенко потряс лохматой головой и кинулся вслед за ней. У выхода он все же настиг Машу и, обхватив за талию короткими, крепкими лапами резко опрокинул девушку назад, чуть не повалив на грязный, серого цвета давно немытый
пол.– Ну, теперь, все. Доигралась ты у меня принцесса, – пробормотал он, широко раскрывая щербатый рот и глубоко вдыхая в себя воздух. – Ишь ты, заставила меня, как мальчишку, бегать за тобой. Но теперь, дорогуша, ты от меня никуда не денешься.
Во время «схватки» входная дверь отворилась, и на пороге появился Хватов в блестящей кожаной куртке и такой же кепке, надвинутой на макушку. Увидев, что Пилипенко держит в руках Истоминскую, и он находится в полураздетом виде, Эдуард недолго думая двинул носком начищенного, кожаного сапога в бок ретивого лейтенанта.
– Немедленно отпусти девушку, скотина! Выполняй приказ, – и он снова двинул ногою недоумевающего Пилипенко.
– Я, я ничего не знаю, и не могу знать, товарищ капитан. Я думал, что так будет лучше, – оправдывался Пилипенко перед Хватовым. – Кто мог знать, что вы не позволили ее трогать. Такого приказа у нас не было.
– Убирайся от меня подальше, лейтенант. С тобою я после поговорю. Мне теперь надо заняться этой гражданкой. Смотри, как она вся побелела от твоего «нежного» обращения с ней.
И, действительно, от всего происходящего, Маше стало плохо и, чувствуя, что окружающее плывет перед глазами, она медленно опустилась на пол, на короткое время, потеряв сознание.
Глава 7
Начало смеркаться и темнеть, хотя на ходиках, равномерно отстукивающих время, было всего пять вечера. «Осенью моментально начинает темнеть. День, словно воробьиный скок, только начнется и тут же заканчивается. И, наоборот, ночи, ближе к глухой осени, становятся все длиннее и длиннее. И, как тут поспишь спокойно и ровно, когда я осталась одна», – раздумывала про себя Екатерина Филипповна, крепкая на вид женщина, лет пятьдесят с небольшим. Продолжительный, холодный дождик, льющий, не переставая подряд двое суток, ближе к вечеру, сменился мелкой, леденистой крупой. Нетающая крупа смешалась с редкими, крупными снежинками, совершающими в темноте необычные, разносторонние движения, напоминающие импровизированные, гротескные, танцевальные вращения. Резкие порывы сильного ветра отчетливо напоминали о себе звонким дребезжанием стекол в старых оконных переплетах и залихватским завыванием в печной заслонке, задвинутой хоть и полностью, но, тем не менее, пропускающей сильную струю холода, явственно ощущаемой в относительно теплой кухне. Женщина молча сидела за простым столом, покрытым чистой клетчатой клеенкой и машинально, перебирала в усталых от постоянной работы, руках, черно-белые фотографии с изображением родных и близких. Она, как будто, внимательно всматривалась в знакомые до боли очертания родителей и сына, но проницательный человек, глядя на нее, обязательно бы отметил, что сейчас в своих мыслях она далеко-далеко отсюда. Пожалуй, она переживает счастливую пору своей молодой юности и те радостные, незабываемые годы совместной жизни с мужем Андреем. В суровые годы, несмотря на все житейские трудности и невзгоды, они были по-настоящему счастливы, воспитывая сына Ивана. Любимый муж, дорожный мастер погиб на работе в результате несчастного случая, когда его накрыло крупными кусками породы при разработке одного из промышленных карьеров, откуда брали известь и доломит, предназначенные для столицы. Материал требовался в неограниченном количестве при строительстве новых зданий. Единственный сын Иван – рослый и сильный парень, на которого она возлагала все будущие надежды, мечтая, что он жениться на достойной, порядочной девушке и подарит ей несколько внучат, умер, от тяжелой продолжительной болезни две недели тому назад. В конце срочной службы во время разминирования гидроэлектростанции, осколками противопехотной мины, взорвавшейся под ногами его товарища, он получал серьезное повреждение позвоночника и головы. Чудом госпитальные врачи вытащили парня с того света, хотя, в первые часы взрыва никто и не думал, что он выживет. Год интенсивного лечения восстановил телесную чувствительность и работу сердца. Осколок снаряда, застрявший где-то в начале позвоночника, обездвижил полностью крепкого, сильного солдата, а сильнейшая контузия головы, когда его взрывной волной отбросило на каменную стену здания, никак ему не давала вспомнить, что с ним произошло, и чем он занимался до призыва. Консилиумом врачей Иван был комиссован из армии по состоянию здоровья и отправлен домой на «долечивание». При упоминании данного медицинского термина знающие врачи стыдливо отводили в сторону глаза, несмотря на то, что они многое повидали на своем веку «хорошего», и казалось, удивить их больше ничто не может. По-простому, выходило, что сейчас здоровье, а точнее его остатки, находятся в руках больного и, Господа Бога, который единственный может дать любому человеку, как жизнь, так и смерть. Юноша лежал в отдельной затемненной комнатке, все время на спине и вытянувшись во весь немалый рост с отросшей черной бородой и суровым видом напоминал аскетических праведников эпохи раннего христианства, давших строгие обеты ради спасения собственной души, а заодно и других людей. Глаза Ивана были, все время закрыты и на бледном, исхудалом лице все время выглядевшим суровым и строгим, все же иногда, временами, отражалась слабенькая улыбка, которой он встречал мать Екатерину Филипповну. На все задаваемые вопросы, касающиеся его здоровья Иван через значительные промежутки времени кратко отвечал «не знаю» и в последующем, дальнейшие вопросы оказывались тщетными и бесполезными. Он закрывал уставшие глаза и потом никак не реагировал на собеседника. Иногда, увидя его неподвижное тело, мать и навещающие ее родственники, и односельчане, зачастую думали, что Иван отошел в мир иной. Но внимательно присмотревшись к нему, и прислушавшись к слабому дыханию, можно было заметить, что он все же дышит и в не спешит покидать здешний мир. Сверстники и друзья, с которыми Иван провел детство и юность, когда его привезли домой после ранения, вначале забегали, чтобы навестить. Они полагали и думали, что прежние воспоминания помогут больному встряхнуться от длительной, болезненной спячки и повысить его активность. Но, тщетно. Все их старания: как-то растормошить Ивана оказались напрасными. И, поэтому, прошлые друзья, все реже и реже навещали его, а через полгода его вынужденной аскезы и вовсе перестали заходить к нему. «Зачем его зря тревожить и беспокоить, и расстраиваться из-за него. Будем надеяться на силы организма Ивана», – думали молодые люди, знавшие друга с детства. На Господа Бога они не надеялись, так как атеистическая среда, в которой они родились и выросли, не располагала к богословским и философским мыслям и размышлениям. Но на Божью помощь надеялись его мать и дядя – отец Фотий, постоянно и неустанно уповающий на высшие силы. Фотий и его племянница Настенька оказались в доме Екатерины Филипповны не случайно. Они в настоящее время вынуждены были скрываться от преследования Хватова и по совету Ульянова покинули прежнюю обжитую уютную квартиру. Хватов пока не нашел убежище беглецов, но зная его дотошность и настойчивость в розыскном деле, можно было не сомневаться, что рано или поздно милицейская «ищейка» нападет на их след. Поэтому, Фотий появлялся в доме сестры вечером, стараясь избежать случайной встречи с посторонними. Он остановился на постой в маленькой деревеньке в пятнадцати километрах отсюда. Оба – Фотий и Анастасия, по мере своих возможностей, старались облегчить телесные и душевные страдания Ивана, тщательно ухаживая за ним и вливая в пересохший рот больного настои целебных трав. Лечебные действия растений досконально изучил Фотий, рекомендуя прихожанам во время служения в Никольской церкви их повседневное применение. Настенька, ухаживая за Иваном, выступала в роли сиделки или «хожалки», как говорят в простонародье о женщинах, ухаживающих за престарелыми и больными. Шли дни. Не за горами было и наступление зимы, а здоровье Ивана ухудшалось с каждым днем. Он ничего не ел и за день выпивал кружку кипяченой воды. Раньше он произносил отдельные слова, хотя и не всегда полностью отражающие действительную реальность. Сейчас он совсем замолчал. Перед кончиной, он полностью открыл сухие затуманенные глаза и сказал наклонившейся над ним матери: