Исправление настоящего
Шрифт:
Хорошо, пусть ее спрятали, но если и в самом деле есть некий таинственный кукловод, у которого все «куклы» на виду, то он-то давно мог уже от нее избавиться, причем сразу же после того, как с ее помощью американцы скинули им деньги на счет. Те самые двадцать грязных миллионов долларов, на которые и можно было снять фильм, про который уже несколько раз упоминал Босяткин, пока они кружили над его домом. И только сейчас она поняла, что он вовсе имел в виду не кино, а реальное действо, в котором смерть ее не находила лишь потому, что не была сыграна еще до конца последняя сцена и ее роль во всем этом фарсе. Идиотский финал, сделала тут же она неутешительный вывод. Сдохли все, а злодей так и не появился… Или он и не должен был никогда появляться в этом ужастике? Что для режиссера всего
Сценарий… С этим словом в ее жизни явно было связано что-то мерзкое и определенное. Определенное — что всякая реклама снимается по сценарию, а мерзкое — что из-за этого ее когда-то конкретно поимели на заднем сиденье такси. Или все же на переднем? И поимели-ли вообще? Как она вообще могла оказаться в такси, если неслась в кабриолете из аэропорта? Интересно, вздохнула она, боясь пошевелиться, чтобы не нарваться на очередную боль в спине, уж не сломан ли у нее позвоночник? Тут же представила себя в образе неподвижной овощи на грядке, поливающей себя горькими слезками, а потом сразу же горбуньей, ковыляющей, прихрамывая на одну укороченную ногу, на Голгофу, что не предало оптимизма, а только еще больше смочило слезами свое-чужое лицо. И так ей стало себя жалко, как никогда до этого она себя не жалела, что волком выть захотелось. Она поняла, она все поняла: этому проклятому кукловоду вовсе не нужна была ее смерть, ему нужно было ее пожизненное унижение и после смерти.
— Вадим, — Кэт устало позвала целующегося мертвеца, — отвлекись на минутку и скажи, ты концовку той книжки помнишь? Если я была актрисой, как вы все заявляете, то значит, должна была читать этот гребаный сценарий, напомни, что там нам еще уготовлено? Разбились, сдохли, с трупами вдоволь нацеловались, сколько над нами будут еще издеваться? Я даже дохлой боль чувствую…
— Не дышит.
— В смысле? — усмехнулась брезгливо она, скривившись в отвращении ко всему этому неземному. — Труп не отвечает взаимностью на ласки покойника? Плохо стараешься… Он еще в воздухе представился, так что там было в конце?
— Китайская ничья, — ответил целующийся, отстраняясь от бесчувственного, вытирая рот тыльной стороной ладони и сплевывая, — все умерли.
— Не все, — произнес чуть слышно пришедший в себя Босяткин. — Спрашиваешь, что было в конце? Ты у меня спроси, милая…
— Вот она и спрашивает, — обрадовался Погорел, подкладывая под голову искалеченного часть мягкой обивки от некогда шикарного дивана из самолета, оказавшейся после крушения вне кукурузника.
— Что за бред? — Кэт не верила своим ушам. — Мы что, блин, еще живы? Господи, — простонала она упавшим голосом, совсем не обрадовавшись этому факту, — нас еще тока предстоит всех угробить, а я то, дура, подумала, что уже отмучилась.
— Как видите, — прохрипел Босяткин, — я играю самого главного злодея в этой комедии и даже не собираюсь подыхать, как вы заметили, если только вместе с вами. Хотите знать, где деньги, кхе-кхе, минуя весь этот бессмысленный треп триста шестьдесят пятой страницы прощального вальса, за которой уже ничего?
Погорел устало кивнул, хотя в данный момент его эта тема вообще не интересовала, но если человек на краю могилы желает поговорить о самом дорогом, нельзя отказывать несчастному в его скромном желании. И стоило ради этого откачивать выродка, чтоб тот тут же принялся за старое.
— Так нет никаких денег, кхе, — Босяткин снова закашлялся, — съели! Не перебивай, дай договорить, не так уж много у меня слов осталось. Все мы приходим в этот мир зачем-то… Я, чтобы делать гадости людям, а ты — чтобы прожить бестолковую
жизнь. Гадости закончились, осталась только бестолковость… Дуракам везет. На этот раз повезло тебе, хвалю. И хуже всего то, что когда, ты наконец, понимаешь, что свое собственное бытие было бездарно день за днем профукано на всякую хрень и принимаешь решение дальше жить только с глубоким смыслом, тут-то весь этот смысл тебя и покидает.— Какой смысл в жизни без денег… — поддакнул ему Погорел.
— Мертвецу они не нужны, верно, — тяжело вздохнул умирающий, понимая, как мало ему осталось отведенных минут на этом свете, — но и живые их тоже не получат.
А ведь он прав, подумал Погорел, присаживаясь рядом с почти что уже покойником. Пленка обрывается и начинается уже совсем другое кино, где никаких фантиков уже не надо. Жизнь полна знаков, которые просто надо видеть. Не просто же так он тогда оказался на той свалке в компании какого-то грязного бомжа, зверски зарезанного им осколком бутылки. А ведь можно было и не убивать несчастного, которого жизнь и так уже наказала. Не удержался, расправился с прущей гнилью и отправился дальше доказывать всем, что не верблюд, уверенный на все сто, что в этом злом мире выживает лишь сильнейший. И ведь выжил, черт возьми, потеряв самых дорогих.
— Если прямо через лес, то выйдите на дорогу, — продолжал слабо хрипеть тем временем несчастный, — словите попутку и прочь отсюда. С минуты на минуту здесь будет столько уже бестолкового люду, что вас затопчут. Американцы, Катенька, от тебя открестятся, а русские не признают. И будешь играть потом в уголовном театре всю оставшуюся вздорных баб, а по ночам обслуживать свою начальницу и ее окружение.
Не так-то просто вырваться из собственного круга, продолжал размышлять Погорел, не слушая предсмертное бормотание несчастного, заваливаясь на траву, не веря еще в то, что остался жив. Суета-в-сует… Невозможно! Слишком длинное слово для понимания и слишком короткое для объяснения всего непонятного. Умирающий что-то все еще продолжал говорить, обращаясь уже только Кэт, убеждая ее в чем-то, наверное, в своей предсмертной правоте, но и она его тоже уже не слушала. И принесли же ее черти в эту Россию, вздыхала она. Теперь отправится тянуть лямку за эту русскую стерву, прибила б гадину. Обвинят в собственной же смерти и отправят на Колыму, здесь это просто.
— Погорел, — коснулась она мужчины, — Владлен Ильич больше не разговаривает.
— Похоже, что все, — он склонился к замолкшему и аккуратно прикрыл его застывшие глаза ладонью, — последняя сцена сыграна.
— Ты слышал его последние слова? Сказал, что все миллионы в самолете, но нам их все равно не утащить.
— И ведь прав покойничек, — вздохнул Погорел. — Мы их даже не смажем закапать, чтобы потом забрать. Тебе нельзя шевелиться, а мне это просто не надо, да и экскаватора нет под рукой, чтобы напрягаться с лопатой. Знаешь, я так устал от всего этого дерьма, что… Но я все равно доберусь до этого кукловода.
— Не продолжай, — попросила Кэт, — прошу, пожалуйста, не надо. Кукловод мертв, чего тебе еще надо? Будешь мстить его родственникам за смерть своей неверной любимой до последнего?
Уставший ответил, что хотелось бы, что, к сожалению невозможно. Зло снова восторжествовало и теперь его сделают виновником еще и этой смерти, так уютно расположившейся рядом.
— И еще в смерти той, что сгорела уже в коттедже, — напомнила Кэт, — такой же был план у нашей банды.
— Там трупа не будет, если конечно сама не дура. И потом, я не дам против тебя показания. И не потому, что мне вдруг стало тебя жаль. Честно, мне вообще плевать, американка ты или русская, лишь бы больше не видеть никогда.
— Поэтому ты и оказался в этой заднице, что тебе на всех плевать, — добавила Кэт. — Ведь это для тебя жизнь игра, в которую ты всех и втравил, разобравшись постепенно со всеми, кого еще осталось убрать, не считая присутствующих?
— По сути, дорогая, жизнь и есть игра, игра жизни на ее собственном поле. Все в ней только ради забавы. И в этой игре нечего терять и нечего выигрывать, как нечего и никому доказывать. Чего ради выворачиваться наизнанку, когда ты никто и всегда был этим никем. Хопкинс…