Исповедь сталиниста
Шрифт:
Потом я еще несколько раз бывал в комендатуре: Синилов вносил поправки в верстку своей брошюры, потом подписывал ее в печать, выбирал цвет обложки (остановился на зеленом — символе пограничных войск).
Вскоре руководство издательства обратило внимание, что я изредка публикую в газетах и журналах рассказы, и мне было предложено занять пост редактора художественной литературы. Начался новый серьезный этап работы и учебы, период более углубленного осмысления таинств художественного творчества.
Редактирование рукописей художественных произведений требует более активного общения с их авторами. Это влечет за собой новые знакомства, встречи и почти, как правило, духовное сближение. В Военном издательстве под моей редакцией вышло в свет около четырех десятков книг.
Правда, авторы авторам рознь. Одним надо было помогать выстраивать сюжет, композицию книги, другим — упрощать фразы, чистить язык, уточнять образную систему. А к некоторым рукописям страшно было прикасаться, чтоб не навредить им. Так случилось, например, с повестью Константина Паустовского «Рождение моря», в которой я позволил себе уточнить всего лишь несколько фраз, да и то с его согласия. Так было и со второй книгой романа «Переяславская рада» Натана Рыбака… В мои обязанности также входило читать рукописи на украинском и белорусском языках. Первая книга на белорусском, которую я читал и на которую писал заключение, был великолепный роман Ивана Мележа «Минское направление». Он накрепко сдружил нас…
Иные создатели книг нуждались только в элементарном человеческом разговоре. Прочел ты его рукопись и обратил внимание на не использованные до конца «художнические» возможности: скажем, заявлен человеческий характер в интересной ситуации, но сама ситуация не развернута до нужного предела, характер героя в связи с этим блекнет. Но стоило вывести мысль автора за предел найденного им же рубежа, как он с четкой понятливостью придавал главе или разделу завершенность. С такими авторами особенно приятно было работать, ибо ощущались обоюдные, истинно творческие искания, приводившие к успеху. Одним из таких интересных, одаренных авторов оказался знаменитый партизанский командир, Герой Советского Союза, генерал-майор Сабуров Александр Николаевич. Прочитав рукопись его книги «За линией фронта», я был восхищен не только перипетиями партизанской борьбы, но и ярким изображением, непохожестью друг на друга, самобытностью человеческих характеров, строгостью, а местами ироничностью манеры воспоминательного повествования. Требовалась совсем небольшая доработка рукописи, чтобы родилась увлекательная книга.
Генерал Сабуров работал тогда в Запорожье, возглавляя областное управление МВД Украины. Я послал ему телеграмму с просьбой приехать в Москву. И вот мы сидим в редакторском кабинете Воениздата, я деликатно высказываю Александру Николаевичу замечания по его рукописи, согласовываю уже сделанные мной поправки и, естественно, восторгаюсь наиболее интересными описаниями партизанской жизни. Задавал также вопросы о том, как сложилась судьба того или иного партизана после войны, если он остался жив.
— Некоторые и сейчас партизанят в борьбе за порядок и справедливость, — рассказывал Сабуров. — Часто навлекают на себя беду, и временами приходится вмешиваться, используя свое служебное положение и депутатство в Верховном Совете СССР.
Дальше, к своему величайшему изумлению, я услышал уже известную мне историю, поражаясь тому, что мир столь тесен и наполнен такими чрезвычайными неожиданностями. С трудом сдерживался, чтоб преждевременно не вторгнуться в рассказ генерала и не перебить его. А он между тем говорил:
— Вот ездил я по депутатским делам в Большой Токмак — есть у нас такой районный центр. Прибыл туда на машине, не предупредив местное начальство. Правда, речь пойдет не о партизане, а о фронтовом снайпере… Так вот, захожу в здание райкома партии и узнаю, что в кабинете первого секретаря идет заседание бюро. В приемной вижу теточку при орденах «Материнской славы» и со звездой «Мать-героиня». Сидит она на краешке дивана и плачет. «Что случилось?» — спрашиваю. — «Там, в кабинете, мужа моего, Прокопа Карапуза из партии выкидывают», — отвечает. — «За что?» — «Он — начальник охраны «Заготзерно» в Молочанске и не позволил заведующему вывезти со двора подводу с мешками пшеницы.
Потребовал накладную, подписанную бухгалтером», — объясняет женщина. — «Правильно сделал! — говорю ей. — Накладная должна быть подписана главным бухгалтером и заведующим. Для отчетности». — «Прокоп тоже так сказал… Сказал, пусть даже сам Сталин подпишет накладную, но без подписи бухгалтера не выпущу… Вот за Сталина и исключают. Меня не пустили в кабинет, а Прокоп такой бестолковый, что ничего им не докажет… Ему трудно говорить: он только в одном бою получил сразу двадцать три ранения…»Вхожу в кабинет, где заседает бюро райкома. Вижу, стоит у окна этот Прокоп Карапуз (оригинальная фамилия!) с орденом Славы на груди, при медалях. Казацкие усы… Высокий, красивый… А первый секретарь, не заметив моего появления, уже ставит вопрос на голосование: «Кто за то, чтоб Карапуза Прокопа Ивановича за антисталинские высказывания исключить из партии и передать дело органам…» — «Минуточку! — обращаюсь я к членам бюро. — Прошу не голосовать! Прошу мне, как депутату, доверить разобраться: кто здесь прав, кто виноват!..»
— А теперь доскажу, что было потом! — взволнованно перебил я генерала Сабурова, трепеща от нетерпения.
Все, сидевшие в кабинете — Михаил Алексеев, Иван Козлов, да и сам Сабуров, — посмотрели на меня с недоумением.
— Потом вы, Александр Николаевич, на своей машине отвезли Карапуза и его жену домой — в Молочанск; это в десяти километрах от Большого Токмака. Побывали в их крохотном домике-развалюхе, ужасались условиям жизни многодетной семьи… Не отказались поесть каши из распаренной пшеницы… Карапуз вам сознался, что «ворует» пшеницу на складе «Заготзерно», то есть приносит домой то, что попадает ему в голенища сапог, когда он забирается на бурт…
— Все верно! — подтвердил Сабуров изменившимся голосом; смотрел он на меня потрясенно. — Откуда вам известны подробности?!
— Известно и то, что заведующего молочанским пунктом «Заготзерно», который пытался незаконно вывезти мешки с пшеницей, сняли с работы и наказали по партийной линии, а за Карапузом теперь установили слежку, не таскает ли он сам мешки с зерном домой…
— С ума можно сойти! — нервно засмеялся Сабуров. — Не томи!
— Тут нет никакой загадки, — начал я разъяснять ситуацию. — Просто невероятное совпадение: та самая мать-героиня — моя родная сестра Фанаска. Прокоп — ее муж. Фанаска и описала мне всю эту историю в письме, только не назвала вашей фамилии. Просто — депутат… Перед самой войной вербовщики их сманили из моего родного села Кордышивки в Казахстан — в Джамбульскую область. Обещали райскую жизнь. С фронта я писал сестре туда письма: село Орловка Ридерского района. А когда Украину освободили от немцев, Карапузы уехали из Казахстана, но уже в Запорожскую область…
— Изобрази подобное в романе — читатель не поверит, — заметил Алексеев.
— Верно, не поверит…
А в моей судьбе подобных случаев — целый ворох…
Но продолжу о наших встречах с генералом Сабуровым. Вскоре после выхода его книги «За линией фронта» Александр Николаевич был переведен в Москву на должность одного из заместителей министра МВД СССР.
Однажды приезжают ко мне из Молочанска гости: Карапузы — Афанасия Фотиевна и Прокоп Иванович. Сразу же родилась идея встретиться всем вместе с Сабуровыми. Смущало, правда, то обстоятельство, что жили мы в тесноте — в одной комнате коммунальной квартиры на Хорошевском шоссе. И все же я решился… Звоню на службу Александру Николаевичу, сообщаю о приезде Карапузов.
— Очень хотелось бы повидаться, послушать их! — В голосе генерала прозвучала искренняя заинтересованность. — Звони моей партизанке, согласовывай время. А Карапузов не предупреждай…
Супруга Александра Николаевича, Инна Марковна, тоже участница партизанского движения (со временем она станет членом Союза писателей СССР как драматург и переводчик с болгарского). Набираю домашний номер сабуровского телефона, объясняю Инне Марковне ситуацию. Она тут же дает согласие на встречу, но ставит условие: с ними приедет еще одна гостья прекрасная, знаменитая женщина. Назвать ее имя отказалась — пусть будет сюрприз.