Чтение онлайн

В Советском Союзе за публичный отказ от семейной жизни можно было схлопотать общественное порицание, чреватое вполне себе материальными проблемами. Ну помните, все эти «товарищеские суды» и т. д. Потому семья как ячейка общества, как минимум, в позднем СССР существовала хотя бы на «пинковой тяге».

Потом СССР закончился. И институт советской семьи закончился вместе с государством. Про то, что с семьями творилось в девяностые, я думаю, подробно излагать не нужно. Большинство видело эту катастрофу лично, а то и прочувствовало на собственном горьком опыте. А вот дальше начинаются очень интересные вещи. Новое Российское государство вдруг осознало, что население сокращается.

И тогда в газетах появились аргументы, что так нам и надо, ибо нечего плодить нищету. Ибо дети – это ад кромешный, кухонное рабство и постоянная нехватка денег. А в телевизоре стали много

говорить радетели семейственности (вот интересно, у них свои-то дети есть?) и рассказывать, как это прекрасно, легко и приятно с двумя детьми и материнским капиталом жить полной грудью. Понятным образом, ни одна из этих картинок не соответствует действительности. Хотя материнский капитал – это все равно неплохо, и гораздо лучше, чем раньше, когда его не было.Мне кажется, что вместо попыток родить истину в споре и билбордов с социальной рекламой государству просто нужно рассказать своему населению, зачем ему «плодиться и размножаться». Притом так, чтобы народ понял, что государство в данном случае говорит правду и не имеет никакого скрытого корыстного умысла. Ну и дальше развивать социальную политику в отношении молодых и многодетных семей. Ибо люди в условиях коммуналок практически не размножаются. Даже в историческом центре города и в условиях темных питерских ночей.

Зачем пить 4 ноября?

Каждый год, с начала моего похода в политику, в день 4 ноября мне обязательно задают вопрос, какого хрена и что мы сегодня, собственно, празднуем. Что, мол, «7 ноября – красный день календаря, с этим все было понятно, совершилась Великая Октябрьская революция, пролетариат скинул с себя оковы самодержавия, и началась новая эра в жизни российского народа».

В течение 89 лет в СССР со всей пропагандистской помпой отмечалось начало Гражданской войны, когда нормой жизни стала ненависть по признаку «достаток» и «профессия». В лексиконе появилось емкое слово «буржуй», которое возглавило огромный синонимический ряд и стало оправданием большинства мерзких поступков по отношению к более удачливому (до 1917 года) соотечественнику.

7 ноября мы отмечали в частности: предательство Корнилова, трусливость Керенского, не оставившие следов в истории поступки защитников Временного правительства.

7 ноября было «пиром кровавого духа» – слово Маркса отозвалось в душе товарища Ульянова-Ленина целой бурей положительных эмоций, что вылилось в огромную кучу статей и прокламаций. Балтийский флот был покорен этим самым словом, и нерадивые с точки зрения «устаревшей морали» поступки этим словом оправдывались и поощрялись.

7 ноября мы праздновали позорный Брест-Литовский мир. С тех пор герои Первой мировой словно пропали из нашей истории. Как позже из нее пропали многие герои Великой Отечественной (кто-то был выселен за пределы 101 км от Москвы, «чтобы не портить своими ранами и увечьями облик столицы», кто-то сгинул в сталинских лагерях), а еще герои Афганистана, Вьетнама и Кубы. Всех войн новейшего времени, из которых Красная армия не могла выйти победителем.

День народного единства мы вспоминаем всего 6 лет. Это даже не капля в историческом море, это мимолетная эмоция – особенно на фоне достойного палеозоя и мезозоя, откуда вроде как ведется начало происхождения всего живого на земле.Мы вспоминаем двух незнакомых друг другу мужиков, которые умудрились преодолеть всеобщий бардак и даже смогли этот бардак возглавить – да простят меня читатели за вольную интерпретацию тех далеких событий. Поэтому 4 ноября мы празднуем победу над настоящим врагом, а не над собственным народом. И выпиваем за праздничным столом за народных героев, освобождавших Москву от интервентов, а не за ненависть к ближнему, ставшую основой государственной политики на долгие годы.

Несколько слов о коммунистической халяве

В курсантские годы я любил заниматься «ловлей халявы»: открываешь форточку, размахиваешь зачеткой одной рукой, гребешь шваброй другой и умоляешь «халява, прилетай!!!». Мой старший сын, хоть и не признается, но зачеткой тоже в форточке размахивал. Думаю, что младший этот опыт у него обязательно переймет.

Я сильно удивился, когда понял, что любимейшему занятию населения нашей страны практически не посвящено серьезных научных трудов. Исследование студентов МИФИ, где за «единицу халявы» принимается «один Малевич», не в счет.

Между тем жажда бесплатного сыра атрофирует страх (критическое мышление) перед мышеловкой. И это, пожалуй, самое разрушительное наследство, которое нам досталось от деятелей советской власти.

Одурманенные запахом халявы

и ритуальностью фраз, советские люди не заметили, как из цели, ценности превратились в средство, которое всегда бросают ради достижения других целей. Как свобода духа и самовыражения переросла в обязательный насильственный коммунизм, где одиночество стало роскошью.

В СССР Перельман, наверное, мог бы без проблем решить задачу Пуанкаро, но вряд ли он смог бы отказаться от пристального внимания со стороны заинтересованных органов, членства в КПСС, освидетельствования в психушке или эмиграции. Сегодня Перельман – чудик, гений, странный чувак, который предпочитает управлять Вселенной, а не миллионным счетом в банке, и это – свободный выбор свободного человека, живущего в свободной стране.

Халява в обмен на духовную свободу. Участь дров в огне «мировой революции» в обмен на субъектность и право быть непохожим на уравненную серость. Сытость в обмен на счастье. Бедность не порок, а повод для гордости. Убийство буржуя – геройство и доблесть в категориях новой морали. Пролетарии всех стран, соединяйтесь. Желательно на московских стройках. Гастарбайтер – новый гегемон! Мы ваш, мы новый мир построим. В лучших традициях, завещанных нам Французской революцией и методикой Герцена: пока вы на баррикадах, мы не собираемся менять наш комфортный образ жизни. Наше дело – говорить, ваше – погибать ради наших новых руководящих постов и портфелей.Так выглядит лес, если разглядеть его за халявой. Кто был никем, того не станет: кого волнует судьба серых мышей?

Верю, что время слабых конечно

На днях уборщица в детском магазине в Купчино накинулась на даму с коляской с криками: «Вон сколько грязи навезла! На улице коляску оставлять надо! Не ценишь труд уборщицы, конечно, вся сама в золоте, а еще мать! Чему ты будешь ребенка учить?» Мать с ребенком из магазина ушла, потому что она нормальный человек.

Потому что вызывать менеджера зала, чтобы напомнить о принятых во всем цивилизованном мире правилах общения с клиентами, требовать жалобную книгу, писать на имя руководителя филиала о том, что «мама с ребенком – это лучшее, что может произойти с городом, когда в нем больше половины жителей состоит из людей старшего поколения, и очень странно, что в ваш конкретный магазин не ведет пандус, и коляску приходится тащить по 8 ступенькам вверх, а потом по 8 ступенькам вниз, а справа от вас находится итальянский ресторан, и туда протянут пандус, а слева от вас находится банк, и туда тоже подведен пандус, а к вашим дверям ведут только те 8 ступенек, поэтому, прошу вас, расскажите о логике вашего бизнеса и зачем вы им вообще занимаетесь, если мама с коляской – это зло, от которого надо избавляться, и даже ваши уборщицы не скрывают этого отношения?», а потом ставить копию к себе в блог на «Фонтанке» или в ЖЖ, – все это ненормально с точки зрения обыкновенной мамы с ребенком. Поэтому она уходит, уборщица срывает злость на следующей маме с коляской, и ступеньки по-прежнему возвышаются между двумя пандусами.

Как в сказке Чуковского, мы готовы приносить в жертву тараканищу своих деток, чтобы он за обедом их скушал, только потому, что он грозно топорщит усы и весь рыжего цвета. При этом жалкое насекомое наглеет от количества смирившихся с его самовластием и в итоге начинает думать, что ему на самом деле все можно. Он перестает казаться и начинает быть. И тогда наступает царство хама и время слабых.

Тараканищи занимают важные государственные посты. Попадают в федеральные десятки политических партий. Покупают места в медицинских вузах. Работают в полиции. Сидят в консьержках. Хамят в регистратуре, продают испорченные товары, запирают на ключ туалет в государственном учреждении.

Слабость становится определяющим качеством при приеме на работу. Чем меньше ты умеешь делать, тем ослепительнее оказывается твое продвижение по службе.

Умение фантазировать и гладко излагать собственные выдуманные теории оказывается важнее, чем владение реальными навыками.

Скромный главный инструктор спецназа МВД Игорь Бурмистров никогда не будет иметь такую же толпу поклонников, как Андрей Кочергин, – коряво и скучно говорит и никогда не делает красиво. И неважно для читателей «Мужика с топором», что Бурмистров в силу сверхпрофессионализма просто не умеет быть легким и велеречивым – для него принципиально не навредить, он осторожен в выборе учеников и совсем не разбирается в маркетинге.Я верю, что время слабых конечно. В бизнесе они уходят, как только начинается эпоха перемен, когда запускается новый амбициозный проект, вытянуть который под силу только талантливым, ярким и знающим. Блаженны верящие?