Исповедь добровольного импотента
Шрифт:
— Ну, ебтыть! — воспламеняется Юра. — Быку одним ударом яйца по самые уши сносит!
— Ух-ты! — это уже я.
— Годовалому — как с куста! По пятницам с утра я у него. Сначала пивка, чтоб рука отяжелела, потом свояк берет топор и айда! Я только пальцем ткну: «Вот она!» — Он хвать шматок чистейшего, парного и порядок!
— Да, это большая привилегия, — не без зависти говорит отец, и мы подходим к мясному ряду. — А тут выбирай жилу со щетиной, или кость с хрящами!
— Почему так говоришь? — вступает в разговор маленький татарин, хозяин первого прилавка, напротив которого
Отец смотрит на Юру, тот презрительно усмехается и величественно двигается дальше вдоль ряда. Мы следуем за ним.
— Юр, вот смотри, приличная, вроде бы, свининка? — останавливается отец напротив толстой торговки в белом фартуке и со здоровенными ручищами вымазанными по локоть кровью.
— Сегодня в пять утра еще хрюкала! — звонким голосом заманивает баба. — Бери, не мешкай! Хозяйка тебе пельменей настряпает, рюмочку нальет, да на радостях, глядишь, у вас че и получится!
— Вон оно как! И почем такое удовольствие? — приосанивается отец.
— Так, а че мы косые аль кривые?! Как у всех — ни больше, ни меньше!
— Когда ты говоришь, она хрюкала? — встревает Юра.
— В пять утра, — подключаюсь я.
— Да на рассвете мужики завалили! На кой рожон мне врать-то?! — возмущается баба.
— Это тебе спьяну померещилось! На рассвете! Что я не вижу, что оно с холодильника!
— С какого холодильника?! Ты че, охренел, старый дурак! — голосит оскорбленная предпринимательница.
— С обыкновенного! Блестит вон уже — как сопля! Нашла вахлаков! — не уступает в силе звука Юра.
— Да какая разница, не протухло же еще, — пытается развести сцепившихся отец.
— Чего?! Сам ты протух, пердун лысый! А ну, давай, шагайте отсюда! Я уже не торгую!
— Ну, не серчай хозяюшка, я беру вот этот кусочек, — и отец достает из кармана деньги.
— Миш, брось, она ее одной лебедой кормила, — останавливает его Юра. — Вон сало-то зеленое!
— Отойдите от прилавка, или я сейчас мужиков позову! — уже вопит баба, и лицо ее наливается пунцовой неприязнью. — Гриша! Витька! — машет она окровавленными ручищами.
Мы отступаем. В павильоне становится все пустынней. Торговцы сворачивают свои предприятия.
— Черт, похоже, действительно, припозднились, — озирается отец.
— Погоди не суетись, — твердо говорит Юра и направляется к двери, ведущей в подсобные помещения павильона. — У моей свояченицы деверь есть, алкаш страшный, дом пропил. Так вот, он здесь рубщиком подхалтуривает. Сейчас…
— Да не надо, Юр! — пытается сдержать его отец. — Вон, окорочков возьмем…
— Я сказал, спокойно! — рубит Юра. — Ждите здесь, — и скрывается за дверью.
— Ну, что подождем? — советуется отец.
— Может, лучше, пойти к рыбке прицениться, пока предводитель отсутствует?
— Ладно, подождем. А вдруг, деверь еще не надрался. Глядишь грудинки отхватим. — воодушевляется отец, и мы присаживаемся на небольшую скамеечку.
Павильон почти пуст. Только две пьяненькие башкирки трещат меж собой, как старенькие будильники,
забыв про товар. Да красивая молодая татарка распродает последнюю упаковку американских куриных окороков.— Эх, окорочка-то, сегодня какие крупные! — опять охватывает отца беспокойство.
— Ну, мы же за грудинкой охотимся, — отшучиваюсь я.
Неумолимо время движется к закрытию. Башкирки допили припрятанную под прилавком бутылочку настойки «Караидель», упаковали нераспроданные творог, сметану по сумкам и двинулись к выходу. Татарка взялась подсчитывать выручку — на всех пальцах ее изящных рук красовались засаленные золотые кольца разной величины.
— Все, хватит! — не выдерживает отец. — Пошли брать окорочка, а не то, точно, лебеду есть придется! — и поднявшись, он решительно направляется к прилавку. Но тут, как из-под земли, на его пути возникает маленькая, сутулая старушка в наглухо застегнутом болоньевом плаще и с алюминиевым бидончиком в руке.
— Здравствуйте, Мария Григорьевна, — останавливается отец.
Старушка молча смотрит ему прямо в глаза.
— Как поживаете? Здоровье как? — расспрашивает отец, косясь на остатки американской роскоши.
В ответ Мария Григорьевна лишь дергает головой, как бы, отгоняя назойливые фразы, и еще пристальнее всматривается в очи моего родителя.
— Вот, мой сын, старшенький, — переводит внимание на меня отец.
Старушка с той же интенсивностью принимается сверлить взглядом мои зрачки.
— Это Мария Григорьевна, мой учитель математики, — отрекомендовывает ее отец.
Вдруг, старушка вскидывает правую руку, и костлявый указательный палец вонзает отцу в грудь:
— Отстаем от США в развитии философских доктрин. Желаю больше философски мыслить!
— А ну, конечно, Мария Григорьевна! Сейчас… — отец раскланивается, отпрыгивает к прилавку и с криком: — Я беру! — останавливает хмурого грузчика в военной плащ-палатке, потащившего было остатки окорока в подсобки.
— А вы, юноша, за кого? За Бога или за Ленина? — энергично обращается ко мне Мария Григорьевна.
Я совершенно не готов к такому вопросу. Поэтому, мне ничего не остается делать, как просто рассмеяться. Это не устраивает Марию Григорьевну, и она ловким, профессиональным движением хватает меня за ухо.
— За Ленина, — тут же отвечаю я, оборвав идиотский смех, и обосновываю:
— Я Ленина в мавзолее видел, а Бога не видел никто, даже космонавты.
Мария Григорьевна отпускает мое ухо, молча грозит пальцем и направляется к выходу, аккомпанируя седенькой головкой в такт семенящим шагам.
— Все, отоварился! — подходит отец, любуясь на полиэтиленовый пакет полный куриных пикантностей.
— Лапшичку мать нам заделает! Любишь лапшичку?
— А Ленин любил?
— Не знаю, как Ленин, — серьезно отвечает отец, помещая покупку в авоську, — а вот дед твой уплетал за милую душу и прожил, слава Богу, до 82-х лет!
— Пойдем на воздух, — говорю я, — проветриться надо.
— Пойдем, Юрка-то, похоже, уже не объявится, — опасливо поглядывает на дверь отец.
— Похоже.
— Слушай, нам же еще на почту надо заглянуть! У Миры Константиновны день рождения завтра!