Чтение онлайн

Юрий, не вытерпев, рассказал Стасю свой грех.

– Эх, пан Юрий, что мучаться, - ответил Стась.
– Ведьма того не стоит. Я их сотню искрошу, лишь бы ты был счастлив.

– Почему ж мне несчастно?
– спросил Юрий.

– Может, тебе, пан Юрий, такое назначено.

Ничего исповедь не изменила, наоборот, добавилось новое мучение, - что тайна вырвалась и теперь вернуть ее под замок в тайный душевный ящик уже нельзя. Утешало немного, что приятель будет нем, как могила, но если на самого себя нельзя положиться, как на другого надеяться?

Поутру, взяв два десятка людей, Юрий поехал узнать, куда делись наемные немцы и что они делают. Никакой нужды ходить самому в разведку не было - душа ныла, вот и придумал занятие. Против привычки Юрий

не позвал с собой Стася, он даже постарался выехать незаметно, но через версту Стась нагнал его и зарысил обок. Юрий порадовался заботливой верности друга, но она вызвала и досаду - из-за раскрытой тайны. Под предлогом осторожности он разделил свой отрядик на два и второй поручил Стасю. Так шли около часа среди болот и вдруг, перевалив холм, столкнулись на пулевой выстрел с конным стрелецким разъездом. Стрельцов было больше, чем солдат при Юрии, и, почуяв легкость добычи, они без промедления начали атаку. Юрий подал знак уходить. Стрельцы перешли в галоп и уже привстали в стременах для рубки, но на бугре встреченный противник удвоился - лихость стрельцов потухла. Столкнулись, потрогались саблями и разлетелись - каждый в свою сторону без особых потерь. У Юрия двое оказались ранены - молодой шляхтич и пулей в плечо Стась. Юрий чувствовал себя виновником ранения. Вроде бы ни в чем он не был виновен. Стась и бился на другом конце строя - никак не зависела от Юрия его удача. И все же была причина - открытый вечером грех. Но не мог же некий стрелец палить в Стася за чужую вину? Ему и все равно в кого выпалить - лишь бы попасть. Не повезло Стасю, как каждому когда-нибудь не везет. Все так, не было прямой вины, но помог, помог - не уйти было от такого признания. Легла на Стася его откровенность, Стась жалел его, задумался достаточно, чтобы потерять ловкость и ту быстроту кругового взгляда, когда все видит опытный рыцарь - и близкую саблю, и тень за спиной, и дальнее дуло пистоли, направляемое ему в грудь... Это чувство виновности давило Юрия весь обратный путь и потом, когда далеко провожал Стася, увозимого к дядьке. Он пробыл с другом до темноты и при прощании прослезился, убежденный, что никогда им больше не встретиться. Почему-то казалось ему, что в ближайшее время его убьют.

Через два дня после отъезда Стася присоединилась хоругвь к отряду Кмитича; что-то назревало - Кмитич шел к гетманскому войску. Вот тут, в канун больших событий, получил Юрий отцовское письмо. Причем привез письмо пан Пашута. Неожиданно возник он в один из дней, полупьяный и шумный и кинулся целоваться. Потом хлопнул себя по лбу кулаком и запустил руку в глубокий карман: "А-а! Пляши, пан Юрий, тебе письмо!"

Предчувствие беды охватило Юрия. Примерещилось, что отец узнал, догадался, и в письме - отречение. Дрожащими руками сломил Юрий печать.

"Дорогой сын", - прочел он, и освобождение от страхов осветило его, как благодать.

"...Прими мое благословение, - читал Юрий, - и передаю тебе с паном Пашутой денег, хоть и немного. Пан Михал посватался к Вольке Метельской, дай им бог счастья. Еленка Метельская о тебе вспоминает и за твое здоровье молится. Пан Петр Кротович, святая душа, умер, царство ему небесное, неделю назад..."

– Господи!
– поразился Юрий.
– Кротович... Мог сто лет жить...

– Кротович?
– откликнулся Пашута.
– У войского в гостях. Вышел во двор, виском о камень... Его всю жизнь к такой смерти тянуло... Вот, держи, пан Юрий, - он протянул кошелек с золотыми.

"Просил я пана бога помочь мне единственный в жизни раз, - читал Юрий, - ездил молиться в костел и перед алтарем стоял по полдня на коленях, чтобы дал пан бог исполнить ради справедливости - повидать тех лотров, что саблями зарубили Эвку, а может, в пустоте леса и надругались над высшим над ними созданием. Тех лотров ты уже в войске не ищи. Отыскались они во дворе пана Билича, я их забрал и на елях вокруг поляны, где они Эвку погубили, повесил. Жизни мне осталось мало, хорошо бы еще раз, сын, тебя увидеть, других радостей нет, кроме тебя, никого у меня не осталось..."

Юрий дочитывал письмо с ослеплением

обреченного. В глазах разламывались радужные круги, вся жизнь крошилась в черные груды. Да, рос его грех, горел, падал роковой ошибкой на близких. И они следом за Эвкой становились его нечаянными жертвами. Немало их уже стало... Потекли к нему с черных строк письма в душу отцовское страдание и палаческая вина, а вместе с ними закапала, скатываясь с папоротниковых листьев, Эвкина кровь, и четыре тени закачались на скрипучих стволах под ночным ветром, закрывая пути с заклятого перекрестка... Тяжелела опрокинутая пирамида, похлопывала по ней с довольным видом каменщика черная тварь...

Товарищи звали Юрия выпить, он отказался и лег и под шум пьяной беседы провалился на старую просеку. Опять прошагал он по влажной стежке на солнечную поляну, здесь уже поджидала его Эвка и стала пугать, он не боялся, как не боятся угроз сестры, зная, что обиду можно легко снять лаской.

– Что мне, то и пану, - говорила Эвка.

– А что тебе?
– спрашивал он.

– Что пан сделает, - отвечала она.

– То же самое?
– спрашивал он.

– Точь-в-точь!
– отвечала она.

Тогда он придвинулся и поцеловал Эвку в уголок губ. Она отпрянула.

– Ну что ж ты, - улыбнулся Юрий, - теперь мне то же самое.

– Нельзя, пан Юрий, - сказала Эвка.
– Если поцелую - умрешь. Я покойница... Беги, пан Юрий...

Но его оплело папоротником, а с четырех сторон двигались к нему лотры. Он схватился за саблю - сабля исчезла... "Что нам, то и тебе!" - шептали лотры неподвижными губами. Папоротник расплелся, но оказались связаны руки. Ужас пронизал пана Юрия. Шею ему обвила веревка, он поглядел вверх веревка тянулась к небу, там высоко в поднебесье терялся ее конец... "Эвка!" - закричал Юрий о помощи и, вдруг поднятый на высоту, увидел ее она спала в черном квадрате посреди зелени, и горсть малины раскатывалась по белизне рубахи... Он оказался в душной густой темноте. Вокруг что-то хрипело, булькало, посвистывало. "Смерть!" - понял он, но сразу же понял, что проснулся, а все эти непонятные звуки - дыхание спящих товарищей.

Он лежал, вглядываясь в остатки сна, - они расплывались туманными клочьями, обнажая тоскливую пустоту жизни. Какое-то требовалось решение, чтобы уйти с этой обреченной пустоши. Какое? Куда уйти? Как развеять эти наползающие в скованности сна видения? Пан Юрий пролежал до рассвета под грузом безответных вопросов, и никакое решение к нему не пришло. Но выйдя во двор, вдохнув внезапной свежести, плеснув в лицо из колодезного ведра жменю колючей воды, оглядевшись в ясности июньского утра, промытого легким ночным дождем, Юрий взбодрился и решение таки принял. Махнув рукой, он сказал себе: "Будь что будет! А думать больше о том не хочу!"

10

Да и способствуя выздоровлению, отнялось время для собственных мыслей, поскольку гетман Сапега решил взять обозы Хованского под Ляховичами. Пришел приказ двигаться к Полонке, куда стягивались в единое тело под гетманскую булаву полки разных дивизий. Перекрыв путь Хованскому, войско стало в поле. Две хоругви крылатых гусар и полк Вороньковича были определены в запас и спрятаны в лесу. Время тянулось с изматывающей нудностью. Русская пехота, проявляя осторожность, близилась без спеха. Наконец ударили ружейные залпы стрельцов - первая шеренга, вторая, третья; ответила огнем литовская пехота, но шум стрельбы быстро затих - войска сошлись и схватились на саблях.

Резерв томился ожиданием. Офицеры, собравшись на опушке, гадали по лязгу оружия и силе криков, кто где берет верх и скоро ли для них наступит срок идти в дело. Через час и настал - князь Щербатый, сломав правое крыло, зашел в спину. Тотчас гусарские командиры и Воронькович приказали хоругвям построиться для атаки.

Построились. Воронькович выехал перед полком и поднял буздыган. Все глядели на него, ожидая жесткого - обрывающего все молитвы, волнения, мысленные прощания - крика "Вперед! Руби!", и тогда полк стронется и, выхватывая сабли, помчит в сечу для общей победы и испытания каждой отдельной судьбы.