Искажение
Шрифт:
– Хорошо. – Я старалась выглядеть невозмутимой. – Я помогу тебе выбраться отсюда. Но ты должен поклясться мне, что поможешь вернуть Данте.
Финеас вскинул брови.
– Ты быстро учишься.
О, Финеас, ты даже не представляешь, как заблуждаешься. Я учусь медленно и дорого плачу за каждую ошибку. Поэтому…
– Поклянись могилой своей жены.
Ухмылка Финеаса дрогнула, и я мгновенно почувствовала себя виноватой. Слова оставили на языке горький привкус. Я еще не знала, кто я, но примерив роль человека, способного говорить такое, я поняла, что мне не понравилось. Но какой был выход? Как я могу
– Ты учишься быть жестокой. – Это прозвучало почти как комплимент. – Я готов подыграть тебе. Но знай, Клара, что у Патрисии Вереш нет могилы. Если хочешь, я могу поклясться Домом.
Его Домом – моим Особняком. Детищем Адама фон Тинкерфельдера, ожидавшего, что одна из новеньких лакированных дверей вдруг отворится, и оттуда выйдет его утерянный друг.
– Поверь, – продолжал Финеас, – если в твоем мире еще осталось что-то, что дорого мне, за что я готов вырвать из груди свое сердце и стереть в пыль кости, – это мой Дом. И я клянусь им, его стенами и его чудесами, что помогу тебе спасти Данте.
Он действительно подыграл мне – и от торжественности его слов вдруг стало настолько неловко, что я поспешно кивнула ему, принимая клятву. А затем позвала искажения. И тогда мне стало ясно, почему Финеас сказал не волноваться из-за отсутствия кинжала.
Он уничтожал лишние искажения ленивыми щелчками пальцев. С кончиков снова сыпался черный пепел, и чем больше облачек, не относящихся к моей Праге, обращалось серебристыми взрывами, тем грязнее становились его пальцы. Где-то среди этих щелчков был и тот, который уничтожил лже-Клару.
Наконец, мне удалось сформировать вокруг нас Малостранскую площадь. Ту самую, где Данте впервые рассказал мне, что реальность на самом деле не такая, как я привыкла.
Осталось переместить нас в реальность, но раньше это давалось мне легко, а сейчас, когда мои отношения с межпространством стали неясными – ничего не получалось. У меня не было силы вдохнуть жизнь в неподвижный пейзаж. Только бы не паниковать. Только бы Финеас не заметил, что я неспособна выполнить свою часть сделки.
Над ухом прошелестел его смех.
– Не старайся, все равно сейчас не получится.
Я непонимающе обернулась.
– Ты ослабла. Слишком много времени провела не в своем мире и, как бы это сказать… сейчас ты едва ли реальнее, чем твое воспоминание о реальности. Разве ты не заметила, что попала сюда не сама?
Все вдруг стало на свои места. От стыда хотелось исчезнуть.
– Я попала сюда… с твоей помощью. Значит, я все равно не смогла бы выбраться отсюда без тебя. – Я подняла голову, чуть не обожглась о его глаза. – Но при этом ты все равно поклялся мне…
– Не переживай, я все равно сдержу слово. Даже если ты вырвала его из моих уст так решительно, жестокая девочка Клара. Будем считать, что я вечность промаялся в скуке, а тебе удалось меня заинтриговать.
Он сказал это и хлопнул в ладоши. И пустынная Малостранская площадь вдруг наполнилась воздухом, людьми, движением, запомненный мною день сменился на тлеющий вечер. Сварливо загудел электротрамвай, подползающий к остановке: наверное, кто-то зашел
за ограничительную линию.– Добро пожаловать в реальность, – выпалила я, поворачиваясь к Финеасу.
Вряд ли он меня услышал. На его лице было написано блаженство: глаза зажмурены, ресницы подрагивают, рот приоткрыт, а в уголках губ дремлет улыбка. Он просто стоял так, запрокинув голову и растопырив пальцы, словно расчесывая ими ветер. Грудь под белой рубашкой высоко вздымалась и опускалась, и у меня в горле встал ком, когда я поняла: Финеас Гавелл не может надышаться. В тот момент я почти физически ощутила его любовь к этому миру, его неудержимое желание обнять все – ветер и холмы, лабиринты домиков с красной черепицей, ручьи брусчатки, озера асфальта.
– Какой сейчас год? – спросил он через несколько минут, провожая взглядом уползающий вверх трамвайчик.
– Две тысячи восемнадцатый.
Казалось, своим ответом я нанесла ему глубокую рану.
– Сто десять лет, – выдохнул Финеас.
– Особняк там, – я ткнула пальцем в нужном направлении. – Если ты хочешь пройтись…
– О, я очень хочу пройтись!
Словно в подтверждение слов, Финеас поднялся на носочки, став на секунду еще выше, и перекатился на пятки.
– Ты не представляешь, как это удивительно – чувствовать под ногами опору.
На самом деле, это было легко представить, глядя на его счастливое выражение лица. И почему я думала, что, вернувшись в реальность, Финеас будет первым делом удивляться современному транспорту, обмельчавшей Влтаве, внешнему виду людей?
– В Особняке могут быть плохие люди, – напомнила я. И ему, и себе. – Те, что бросили меня в Лабиринт. И искажение Данте…
Финеас благодушно улыбнулся.
– Не волнуйся об этом.
Я только это и слышала от него сегодня – «не бойся», «не волнуйся», и, надо признать, что слова эти имели магическую силу. Иначе как объяснить то, что я начала им верить?
Мы пошли вдоль трамвайных путей. Финеас едва ли не подпрыгивал на каждом шагу. Похоже, ему правда очень не хватало чувства опоры там, где он провел столько времени.
– И что ты теперь будешь делать? – спросила я, когда крыша Особняка со слуховыми окошками показалась среди деревьев.
– То, что должен был еще сто десять лет назад. – Прозвучало это зловеще, но, скосив на Финеаса взгляд, я увидела, что по его щекам текут слезы. – Я буду жить, Клара. Я наконец-то буду жить.
Он взлетел по ступеням так резво, словно у него за спиной были невидимые крылья. У меня крыльев не было, поэтому пришлось считать ступеньки ногами. Всего лишь двадцать три. Какой хороший день. Вернувшись в реальность, я вновь столкнулась с проблемами недосыпа и недоедания. Больше всего мне хотелось взять йогурт в холодильнике на кухне и уединиться с подушкой часов эдак на двадцать.
Когда я поднялась, Финеас уже преодолел неухоженный сад, взбежал на крыльцо и обнимался с дверью. Подойдя ближе, я услышала его нежный шепот:
– Ну здравствуй, любимый.
Я не могла в полной мере разделить его восторга от возвращения – потому что за этой дверью меня ждала встреча с Анджелой Боттичелли, ее бесхребетным изменником-мужем и злой межпространственной копией сына, которого я любила. И хоть присутствие Финеаса успокаивало, каждый шаг вперед давался со все большим трудом.