Чтение онлайн

— Инга, спасибо за ужин.

— Сергей Георгиевич, приходите и завтракать. Мы единственное кафе в районе, которое рано открывается и поздно закрывается.

— Нет, спасибо.

— Обиделись из-за этого муравьиного пюре? А истинные гурманы любят и ценят.

— Инга, я больше люблю жареных клопов.

26

Не знаю почему, но обед в кафе «Инга» во мне осел тяжело, будто свинца наелся. Это от вареных муравьев. Да и прокурор дельце новое подкинул, из тех, которые я не любил, — о развратных действиях в отношении малолетних. А разве есть уголовные

дела, которые я люблю? И разве возможно любить уголовные преступления? Возможно, там, где расследование кончается приятными словами «состав преступления отсутствует». Но подобные дела до следователя прокуратуры почти не доходят.

Мне бы еще научиться спокойно переносить телефонные звонки. Отзываться на них безликим голосом барышни из справочного бюро. Кстати, звонили насчет голоса барышни…

— Слушаю.

— Сергей, чего у тебя бабий голос? — удивился Леденцов.

— Прячусь.

— От кого?

— Например, от тебя, чтобы на очередной труп не поволок.

— Сергей, какой труп? — с наигранным удивлением спросил майор.

— Человеческий, — разозлился я.

— Машина за тобой уже вышла.

— Тогда чего ваньку валяешь?

— Но труп не человека.

— Кого же?

— Обезьяны.

Я, разумеется, хотел выдать полуприличную фразу, но он отключился. Вообще-то, к шуткам насчет покойников майор склонен не был. Но он выслал за мной машину… Впрочем, ошибочных вызовов на места происшествий случалось много. Правда, без обезьяны.

Пока я гадал, машина уголовного розыска призывно взревела под окном прокуратуры. За рулем оказался капитан Палладьев, который с готовностью швырнул мой вздутый портфель на заднее сиденье.

— Игорь, прикол?

— В каком смысле?

— Насчет обезьяны…

— В натуре, Сергей Георгиевич.

— Ага, тогда едем в зоопарк?

— Нет, в прозекторскую при морге.

— Игорь, с каких это пор там обезьяны?

— Обезьяна-то человекообразная.

— Горилла, что ли?

— Горилла черная, а эта — блондинка.

— Тогда другое дело…

— Но глубоко пенсионного возраста.

Ребята из уголовки, особенно из убойного отдела, которым руководил майор Леденцов, были склони» к юмору в любых обстоятельствах. Да и жизнь стала юморная. Кто бы раньше мне поверил, сообщи я, что в кафе ел толченых муравьев?

Дорога была забита настолько густо, что езда походила на короткие перебежки. У меня появилось время не только сообразить, но и расспросить.

— Игорь, старушка из гроба?

— Так точно.

— Где и как?

— Автолюбитель поднялся в свою квартиру, а гараж не запер. Жена вышла, заглянула. Сделала шаг назад и повалилась без сознания.

— Отчего?

— Было отчего. В машине сидит чудовище непонятного происхождения. Не то из космоса прилетело, не то из ада вылезло. Народ скопился, милиция, «скорая»… Ну, сушеную старушку отвезли в морг.

— Игорь, как же она попала в гараж?

— Водку бомж выпил и труп бросил куда попало, лишь бы избавиться. Подвернулся гараж…

Дора Мироновна глянула на меня так, словно я поставлял эти трупы, и повела рукой, как бы приглашая к кафельному топчану, где лежало что-то желтое и бесформенное. Я не двинулся. Дора Мироновна усмехнулась:

— Правильно, зачем тебе смотреть? Вскрытие уже начала.

Там и

вскрывать нечего.

Дора Мироновна знала, что смотреть мне, может быть, и не обязательно, но какая-то информация следователю нужна. Она сдула с очка седой локон и заговорила устало:

— Пол женский, примерно лет восьмидесяти, волосяной покров не сохранился…

Дора Мироновна описывала состояние трупа, а я смотрел на лицо судмедэксперта и думал: сколько ей самой-то лет, намного ли ее бесплотное тело крепче старушки на топчане, бывает ли у нее аппетит после таких вскрытий…

— Сергей, тело пытались мумифицировать каким-то непонятным составом.

— Чтобы не пахло?

— Или наоборот, чтобы пахло сильнее.

— Зачем?

Она знала, что меня прежде всего интересуют не запахи, а телесные повреждения. Причина смерти меня интересует: если она не насильственная, то и нет преступления. Дора Мироновна поджала губы значительно. Я уже знал, что сейчас последует и значительная информация.

— Сергей, это не человек.

— Ну да, обезьяна.

— Без внутренностей.

— В каком смысле?

— Нет ни сердца, ни желудка, ни кишечника… Ничего нет — пусто.

Дора Мироновна взглядом понукала меня догадаться. А моя голова, засоренная предыдущими версиями, срабатывать не могла. Если она и догадывалась, то хотела услышать подтверждение судмедэксперта, И я не утерпел:

— Неужели контейнер?

— Именно. Ну, а что в контейнере ты должен знать, как следователь.

— Героин.

— Не ошибаешься? — спросила Дора Мироновна.

Она помнила историю двух женщин, убитых, казалось, беспричинно. Им предложили быть «верблюдами», то есть возить наркоту в своих желудках. Они не согласились. И этим подписали себе смертный приговор не за то, что отказались, а потому, что стали носителями тайны.

Дора Мироновна куда-то сходила и вернулась со стеклянной банкой, в которой темнели лоскуты темной материи. Один она извлекла:

— Видишь, белые помарки? Я их сняла внутри торса. Что это?

— Думаю, что героин. Сделаем экспертизу.

— Его же туда не сыпали…

— Заложили в мешочках, и один порвался. Дора Мироновна, а физические повреждения есть?

— Нет, это вполне мог быть труп после естественной смерти.

Для роли контейнера годился любой труп. И я спохватился: мне же необходимо составить протокол осмотра трупа. Я поежился. Обезьяна. Да обезьяны симпатичные. Я щурился и хотел, чтобы очки запотели. Текст писал под диктовку Доры Мироновны. Но одна часть тела меня интересовала: не часть тела, а пространство в брюшной полости, оставленное после частей тела.

Никакой крови. Твердеющая плоть, смахивающая на серую глину. Стараясь не глядеть в лицо, я измерил это пустующее пространство. По-моему, оно было достаточно для килограммов пяти героина. Это на тысячи доз и на миллионы рублей.

В уголовном деле все стало на свои места. Способ доставки героина, расфасовка, реализация… Нет, одно место, главное, пустовало — где Ирэн Роголенкова?

27

Похоже, из следователя я делаюсь оперативником. Не допрашиваю, не провожу очных ставок, не пишу обвинительных заключений… Только выезжаю на трупы. А в сейфе томятся другие дела, сроки по которым подпирают.