Искатель, 2006 №12
Шрифт:
— Шнур, — уточнил Горшков.
— Не важно. Вам нужно искать клиента. Уверена, в нем причина ее поступка.
— Значит, вы ничем не можете помочь следствию?
— Как видите, — она развела руками и встала. — Я могу идти?
— Распишитесь, пожалуйста.
— О да! — она поставила размашистую подпись.
— Простите мое любопытство, можете не отвечать, если не пожелаете, но кто вы по профессии?
Женщина сверкнула глазами, мимолетно улыбнулась.
— Разумеется, не только порочная женщина. Я — кандидат психологических наук. До свидания.
Она ушла, а Горшков стоял посреди комнаты и растерянно улыбался.
* * *
Его давнишний напарник по расследованию
— Это не ее я встретил на лестнице? В черном платье?
— Да, это она.
— Роковая женщина. А умна!.. Не чета моей бабе Нюре, — улыбнулся Сеня.
— Ну что ж, просвета пока не вижу. Мрак. Показания хозяйки и уборщицы полностью совпадают. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу. Великолепная норма поведения в экстремальных ситуациях. А нам что прикажете делать? Нам-то нужно как раз обратное, чтобы кто-то видел, слышал, знал!
— Многого хотите, Евгений Алексеич. Может, вам еще и ключ от квартиры, где деньги лежат?
— Когда ты только повзрослеешь, сыщик! А ты обратил внимание, что и Лилия Эрнестовна — она, кстати, психолог — высказала предположение о сильном потрясении?
— А кто еще говорил?
— Борис Николаевич.
— Это интересно. Двое совершенно разных людей!.. Какое будет задание?
— Хорошая улика — старинное кольцо. Но им еще рано заниматься. Возможно, она оставила его дома, или дала кому-то поносить, или заложила в ломбард. Если оно украдено, то есть снято с пальца трупа, что маловероятно или почти невероятно, то навряд ли вор или воровка побегут сразу продавать такую, судя по описанию, заметную вещь. Значит, так! Ты берешь на себя опрос Незабудки — Надежды Ивановны Зябликовой. Ее комната, кстати, слева от комнаты Павловой. Неужели и она ничего не слышала? Я займусь Розой. А потом вместе съездим на квартиру покойной. Санкцию на обыск я беру на себя. Да, тебе еще предстоит заняться отпечатками. Пожалуй, обоих — и Павловой, и неизвестного клиента. Вдруг обнаружатся в нашей картотеке? Вполне возможно, кто-то из них проходил когда-нибудь по делу. Помни о пулевом ранении. Вроде все.
— Бу сделано, шеф! Какой срок положите?
— Минимальный.
* * *
Несмотря на двойную дозу снотворного, веки не смыкались. Лилия, как проклятая, ворочалась с боку на бок, поднималась, шла на кухню, слегка покачиваясь — голова была дурная, а сон не шел, пила холодную воду, снова ложилась. Совсем чужой человек эта Марго, Маргарита Павлова. А вот поди ж ты! Неожиданная, нелепая, необычная смерть этой женщины совсем выбила из колеи. Странно то, что она думала не о той, которая умерла. Она думала о той, которая жива, — о себе.
С детства ей нравился ни с чем не сравнимый солоноватый вкус крови. Совсем маленькой, она порезала палец, сунула его в рот и начала сосать. Очнулась, когда мать схватила ее за руку и с ужасом крикнула: «Ты что? Зачем ты это делаешь? Никогда больше не смей! Слышишь?» Наверно, уже тогда, в тот самый момент мать поняла, что дочь получила дурную наследственность — от бабки-ведьмы. Родители Лилии были интеллигентами, а вот дядя по линии отца — простой деревенский мужик, правда, по тем временам довольно зажиточный. Уж если они резали свинью или корову, обязательно устраивали пир горой и обязательно звали всех родственников, а уж Лилиных родителей непременно. И пили кровь — горячую, дымящуюся. И Лилька стояла как хмельная, с затуманенным взглядом и окровавленным ртом посреди двора и наблюдала вакханалию взрослых — людей-кровопийц. И ей нравилось. А мать с отцом, конечно же, не прикасались ни к чашке с кровью, ни к вину, старались быть незаметными и незаметно же улизнуть со двора и дальше — к автобусу и вон из этого вертепа. Мать тащила за собой упиравшуюся Лильку.
Повзрослев,
Лилия поняла, что ей самой не справиться с жаждой крови. Не то чтобы она любила кровавые зрелища, нет, ей просто хотелось изредка попить крови, ее тянуло, как алкоголика к спиртному, наркомана к наркотику. Она закончила медучилище и получила доступ к человеческой крови, когда устроилась лаборанткой в донорский пункт. Потребности ее стали возрастать и объяснять потерю флаконов с кровью было нелегко. Никому, конечно, и в голову не могло прийти, что молодая красивая лаборантка опустошает флаконы, утоляя жажду крови, испытывая при этом кайф. Решили, что она продает. Ей пришлось уволиться. Работала где придется, пытаясь справиться в одиночку с пагубной страстью. Стала изучать психиатрию, прочла множество книг. Можно сказать, приобрела еще одну специальность — психиатра. Но ни в одной из книг не нашла симптомов своей болезни. Случайно прочла учебник психологии, заинтересовалась внутренней сутью человека, в это же время открыла для себя Достоевского.Поступила в институт, потом кандидатская и радостная мысль, что она здорова.
От радости вышла замуж. Первые месяцы все шло нормально, и вдруг однажды — в минуты интимной близости — она ощутила непреодолимое желание попробовать кровь своего мужа. Она неожиданно укусила его, он вскрикнул, показалась кровь. Он пытался оттолкнуть ее, но она бросилась на него, приникла к ранке и жадно начала высасывать теплую кровь. Мужу все же удалось освободиться из ее цепких сильных рук, он сбросил ее с постели, вскочил сам и, охваченный непонятным бешенством, стал пинать ее, приговаривая: «Ах ты, тварь! Кровопийца! Вампирша! У-у, зверюга!» Он будто взбесился, хотя до этого и пальцем не тронул, слова дурного не сказал. Возможно, с ним произошла обратная реакция. Она, когда пила кровь, испытывала блаженство, он, лишаясь крови, пришел в бешенство. Тут же собрал вещи и ушел, благо у него была собственная квартира. Лилия в ту ночь перенесла сильное потрясение, поняв, что она неизлечимо больна, и, возможно, больна психически.
Когда на мясокомбинате появилась новая завлабораторией, все в один голос потрясенно ахнули. С такой красотой и в такой скотомогильник! Но вскоре привыкли и даже стали гордиться, что Лилия Эрнестовна не брезгует простым рабочим людом — изредка и словом перемолвится. А уж молоденькие лаборантки были вообще в отпаде от новой начальницы. Она ни капельки не брезговала кровью! Так все и наладилось. Вот только плоть требовала своего — особенно теперь, в зрелом возрасте. О том, чтобы спать с мясниками, не могло быть и речи. Так низко она бы не пала. Ходить по питейным заведениям — увольте! Ниже нашего, «скотского», достоинства. Она находила особую прелесть в уничижении. Гордыня была у нее непомерная от бабки — ведьмы, ясновельможной панны.
И вдруг — объявление! Лучшее и вообразить трудно. Потребности у нее не бог весть какие, так что и здесь все устроилось замечательно. Да и деньги были не лишние, ибо владела Лилией еще одна незначительная страстишка: она имела изысканный вкус и любила красивую одежду. Даже сегодня, направляясь в прокуратуру, не отказала себе в удовольствии в будний день надеть черное бархатное платье с глухим воротом. И произвела-таки впечатление, как и задумала. Все пялились, начиная с постового у входа в здание.
«Ну и что? Все у тебя есть — и красота, и ум, и свобода. А вот души нет. Вместо нее бес поселился и крови требует — ненасытный!» Разумом Лилия понимала, что больна, но поверить в это ни за что не хотела. Если поверить — психбольница до конца дней обеспечена. Кто же оставит кровопийцу на воле? А вдруг болезнь с возрастом начнет прогрессировать? Вдруг захочется крови младенцев? Слышала когда-то о секте изуверов, члены которой, перерезав ребенку горло, подвешивали его вверх ногами, собирая кровь в емкость. И пили потом. И о сатанистах слышала. Больные это все люди, конечно. Но ведь и она больна! Где гарантия, что она не переступит грань? И ей захочется украсть младенца, зарезать его и напиться всласть сладко-соленой человеческой крови! От одних мыслей можно с ума сойти. Чтобы не думать длинными, одинокими вечерами, она и пила снотворное.