Искатель 16
Шрифт:
— Вот! — воскликнула она, уже уносясь вслед за остальными в сторону комнаты Розы. — Мы сообщим, когда будут новости! — крикнула она через плечо и исчезла за дверью, оставив меня в наступившей тишине.
Я остался один на один с сыном, который с абсолютно невозмутимым видом смотрел на меня, словно спрашивая: «Ну, пап, чем займёмся?»
— Знаешь, дружище, — сказал я, вздыхая и устраивая его поудобнее на бедре, — думаю, нам придётся взять на себя тяжёлую долю ожидания. Терпение — добродетель воина.
Пётр радостно что-то пролепетал в ответ, видимо, полностью соглашаясь с моим мудрым планом.
Неудивительно, что меня не позвали. В большинстве культур Валинора роды — дело сугубо женское, таинство, в которое мужчинам входить не положено.
Мои следующие несколько часов безраздельно принадлежали Пётру. Мы ползали по полу, строя башни из деревянных кубиков, которые тут же с восторгом рушили, я читал ему сказки из потрёпанной детской книжки, найденной на полке, утрированно меняя голоса для каждого персонажа. Затем усадил его за низкий столик, чтобы помочь справиться с пюре из моркови и гороха. Как и следовало ожидать, мой сын умудрился размазать оранжево-зелёную массу по всему лицу, своим иссиня-чёрным волосам и даже кончикам ушей. Впрочем, судя по его довольному чавканью и размашистым движениям ложкой, трапеза ему понравилась. Старый трюк с «ложечкой-самолётиком», подсмотренный когда-то на Земле, сработал безотказно, и большая часть еды всё-таки попала в желудок, а не на стену. Затем последовало долгое умывание, больше похожее на игру в «поймай юркого ушастика», и новые развлечения: я показывал простенькие фокусы с исчезающей монеткой и неумело жонглировал парой яблок, к восторгу Петра и собственному смущению.
Спустя какое-то время, когда тени за окном уже удлинились, дверь приоткрылась, и вошла Кору. Она выглядела… иначе, непривычно, как-то гораздо более ухоженной и поразительно женственной, чем я привык её видеть. Алая кожа, обычно покрытая лёгким слоем дорожной пыли или потом, теперь словно светилась изнутри чистым ровным пламенем, густые чёрные волосы, обычно собранные в простой практичный хвост, были тщательно расчёсаны и заплетены в сложную изящную косу. Но больше всего меня поразило платье. Не броня, не походная рубаха, а настоящее платье, красивое, из мягкой ткани, идеально сидящее на её могучей атлетичной фигуре. А когда орчанка подошла, я уловил тонкий цветочный аромат, совсем не тот, что обычно сопровождал её после тренировок или марша.
— Хорошо провела время с нашими гостеприимными хозяйками? — я приподнял бровь, не удержавшись от лёгкого поддразнивания. — Не видел тебя с самого нашего прибытия.
К моему удивлению, обычно дерзкая и острая на язык Кору покраснела от кончиков ушей до шеи, да не слегка, а до цвета переспелой вишни.
— Они проявили большую… настойчивость в своём дружелюбии, — пробормотала она, опуская взгляд, а затем перевела его на моего сына, будто ища спасения. — Твой первенец?
— Пётр, — представил я, приподнимая малыша. — Пётр, это моя подруга Кору. Она очень сильная, поэтому может защитить тех, кого любит. И, как видишь, она ещё и очень красивая.
Кору присела на корточки перед нами, её лицо стало серьёзным, почти торжественным. Она долго и внимательно смотрела на мальчика, будто изучала каждую черточку.
— Он самый прекрасный ребёнок, которого я когда-либо видела! — наконец произнесла она. — Пусть наши сыновья будут такими же красивыми и сильными.
В её голосе прозвучала не просто констатация факта, а заявление, обещание. Моя возлюбленная, алая воительница, и раньше говорила, что родит мне могучих детей, когда мы станем настоящей парой, но сейчас «когда-нибудь» поменялось на «скоро». Я-то наивно полагал, что она, как Лили, довольствуется ролью моей спутницы и любовницы ещё какое-то время, прежде чем окончательно обосноваться в поместье, но похоже, жестоко ошибался.
Не успел я подобрать слова, чтобы мягко, осторожно прощупать почву и, возможно, немного отсрочить неизбежное, как дверь снова распахнулась. На пороге стояла сияющая Лили, её огромные серые глаза
лучились от счастья.— Поздравляю, любовь моя! — прошептала она, подлетая ко мне, крепко обнимая и прижимаясь всем телом. — У тебя родилась дочь! — она взяла меня и Кору за руки и потянула за собой. — Пойдёмте, вы должны с ней познакомиться. Сейчас же!
Сердце в груди сделало что-то вроде кульбита, подпрыгнуло к самому горлу и забилось с бешеной скоростью, заглушая все мысли. Дочь! У меня родилась дочь! Я подхватил Петра на руки и, почти не чуя под собой ног, последовал за женой. Кору шла рядом, её лицо снова стало непроницаемым, но в глазах читалась странная сосредоточенность.
Комната Розы оказалась битком набита кунидами, которые обнимались, перешёптывались, некоторые вытирали слёзы. Они расступались передо мной, с улыбками хлопая по спине или касаясь руки, пока я шёл к кровати словно к трону королевы. Роза полулежала, утопая в груде мягких одеял и подушек, к груди она бережно, с невероятной нежностью прижимала крошечный свёрток в белой пелёнке. Её обычно белоснежная кожа покраснела и блестела от пота, тёмно-рыжие волосы растрепались и прилипли ко лбу и вискам. Она выглядела измотанной, опустошённой, но глаза, устремлённые на меня, сияли таким безудержным счастьем, что всё растворялось в этом свете, а у меня перехватило дыхание и на мгновение потемнело в глазах.
— Иди сюда, — хрипло прошептала она и протянула ко мне свободную руку. — Посмотри на нашу дочь, нашу маленькую Розалину.
Розалина… Имя как цветок, сродни имени её матери.
Клевер забрала у меня Петра, и я опустился на колени у самой кровати, с благоговением, почти со страхом глядя на маленький свёрток. Роза медленно, с бесконечной осторожностью откинула край пелёнки.
И я увидел её, мою дочь. У неё была бледная, почти фарфоровая кожа матери и мои голубые глаза, сейчас сонно прищуренные. А вот пушок на голове оказался гораздо темнее, чем у Розы, почти иссиня-чёрный, как у Петра. Длинные ушки, тоже чёрные у основания, на самых кончиках приобретали насыщенный огненно-рыжий цвет, точь-в-точь как у матери. Даже сейчас, сразу после рождения, было видно, что Розалина, как и её брат, возможно, даже в большей степени, унаследовала какую-то неземную, совершенную красоту. Она казалась мне самым хрупким и самым прекрасным созданием, которое когда-либо видел.
— Она такая красивая! — выдохнула Роза, забыв обо всяком стеснении и глядя на дочь с таким обожанием, что у меня сжалось сердце. — Такая совершенная!
Я осторожно, боясь дышать, протянул палец и коснулся крошечной сморщенной ладошки. Она тут же рефлекторно сжалась, и этот слабый тёплый захват пронзил меня до глубины души. Мой палец казался гигантским и грубым рядом с её миниатюрным совершенством. Весь мой мир сузился до этого мгновения, до тёплой комнаты, до тихого сопения дочери и счастливого вздоха жены.
Лили и Клевер тихо подошли ближе, и мы представили Петру его младшую сестру. Он смотрел на неё с немым, почти философским удивлением, тыча пальчиком в её крошечный носик. Мы стояли так, замерев, целую вечность, пока малышка не заснула и не отпустила мой палец. Клевер с материнской нежностью, присущей только ей, осторожно взяла её и перенесла в уютную колыбельку, стоявшую у кровати. Почти сразу же Роза, окончательно обессиленная, откинулась на подушки, её веки сомкнулись, и она погрузилась в глубокий заслуженный сон.
Оставив маму и ребёнка отдыхать, все тихонько, на цыпочках, вышли в общую комнату.
Мы просто сидели вместе и смотрели на огонь в очаге, изредка шёпотом перебрасываясь словами и стараясь не всколыхнуть плотную, наполненную значимостью тишину. Клевер качала на руках засыпающего Петра, Лили прижалась ко мне, а Кору стояла у окна, задумчиво глядя на тёмные холмы.
В груди разлились тепло и невероятное умиротворённое спокойствие. Моя семья стала больше. В этом новом, хрупком и прекрасном мире, который я для неё строил, появился ещё один маяк, ещё одна веская причина сражаться и жить.